Книга вторая
ЗООПАРК

У входа

Для взрослых - тридцать копеек, для детей и военнослужащих - десять. Казалось бы, какая ерунда, особенно после того, как в Лондоне, не задумываясь, эдаким округлобуржуазным жестом - вот, мол, плиз, ту паундз дискаунт бай трэвелкард - передал сторожевому индо-пакистанскому ангелочку свою магнитную дебетно-кредитную карточку, тем самым подтверждая безоглядную готовность когда-нибудь в будущем отвесить за полученное удовольствие лицезреть ее величества пингвинов, покровителей изящной словесности, семь фунтов стерлингового серебра. А здесь - какие-то копейки... И, однако же, проблема куда серьезнее. Тут тебе не царство капитала, тут не поможет Банк Дисконт - гони тридцать пролетарских копеек или проваливай в свой Израиль! Ах, нет-ту-у? Ну, знаешь, пить надо меньше, тогда будут, не морочьте голову, гражданин, очередь образуется!
Кассирша Ангелина Петровна, она же по совместительству и ключница, и контролерша, ни одного зайца не впустит в зоопарк, ни одного не выпустит. А как иначе? Иначе возникнет в самом центре призрачного сити страшная неразбериха, которую впоследствии сам черт не расхлебает. Место-то горячее, прямо напротив центрального колхозного рынка, чуть зазеваешься - торговцы в храме! Чучня эта народные денежки лопатами огребает за свои гнилые сухофрукты, а к древу естественнонаучного знания норовит протиснуться дарма и не уплотив, потом дразнит человекообразных обезьян и возмущается, что, дескать, змеи дохлые и не двигаются. Весь-то Эдем в полгектара вместе с хозчастью, окрест его - забор, то есть ограда, снизу досками крытая, а кверху - сетка металлическая ко ржавым рельсам крепленная. И какой это поезд сюда принесло, каким прибоем к этому берегу прибило?
Рядовой Зингер стоит перед входом, высоко задрав голову. По периметру развешаны на сетке охраняющие замкнутое пространство фанерные звери-тотемы, вернее - зооморфные фигуры, некогда крашенные белым, но облезшие и обломавшиеся уже несколько десятков лет назад. Пеликан еще вполне различим, пантера тоже, а это, если напрячь воображение, можно счесть медведем без задних ног... Ну конечно же - тот самый поезд и есть: мы едем, едем, едем в далекие края!
Ангелина Петровна сегодня в хорошем настроении.
- Тра-та-та, тра-та-та! Обезьяну, попугая - вот компания какая!
- Проиграна наша кампания, Петровна. Без единого выстрела отступили на абсолютно не подготовленные позиции.
- А что ж, это ничего. С тебя, служивый, десять копеек. Вы, налибизованные, что дети малые.
- У меня нету.
- Нету-нету! Пить, я говорю, меньше надо.
Впрочем, аромат можно вдыхать и снаружи, никакой меч огненный вращающийся не в силах этого предотвратить, никакой страж брату своему не перехватит запахов жертвенных животных, плывущих в эфирной среде морозного новосибирского утра.
- Я, Ангелина Петровна, юннат, - к собственной неизъяснимой радости вспоминает Зингер. - У меня научное задание - наречь имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым.
- Чего?
- Наречь всякую душу живую, я говорю... я - юннат...
- Ну и беги скорей! Ваши все давно уже собрались. Разве это дело - опаздывать? Вот болботун, наречие какое-то придумал!
Три ступеньки вниз, главный павильон - налево.

Природа, как театр жизни животных

Ничто в природе не вечно; все беспрестанно разрушается и восстанавливается, перестраивается, изменяется - утверждает господин Зеленин, ссылаясь на Линдемана и друзей. Силы природы медленно, но беспрерывно работают в двух направлениях: прежнее изменяют или разрушают, новое созидают. Стоит только присмотреться к многочисленным явлениям нашей планеты, чтобы уразуметь величие совершающихся перемен.
Теория катаклизмов великого Кювье, оплеванная дарвинистами, в сущности, не так уж фантастична. Провалы в памяти народной делаются все более глубокими день ото дня. Не менее половины существ, считавшихся бессмертными, уже безвозвратно вымерли, канули, так сказать, в вечное мезозойское лето, не оставив по себе никаких вещественных доказательств, кроме случайных костей и мудреных латинских названий, сочиненных позднее ушлыми шарлатанами. Ушли во тьму безвременья народы, царства и цари, о реальности былого бытия которых свидетельствуют только известковые отложения на склеротических стенках сосудов головоногого мозга, осевшего в меловой период, где во влажном удушливом климате почти бесформенные желеобразные фигуры, законсервировавшиеся в тяжелом маразме, продолжают писать на грязных, в мутных беловатых разводах грифельных досках свои сокровенные формулы белковых соединений, кроша толстыми неповоротливыми пальцами мягкий, сыроватый мелок.
В чем же причина такого скверного поведения нашей, дамы и господа, памяти? Мы ли не холили ее, не развивали постоянно, заучивая наизусть целые классические стихотворения и отрывки поэм, топая в ритм ногами или отбивая метр ладонями, дабы моторная память поддержала неокрепший детский интеллект: глу-пый пи'н-гвин роб-ко пря-чет те-ло жир-но-е ву-те-сы! Неужели все это оказалось напрасным? Герр Зеленин, начитавшийся ученых немцев, услужливо подсказывает:
- Каждое животное принимает пищу, без чего немыслимо самое существование его. Необходимость постоянно вводить извне в организм новые массы питательного вещества обуславливается для всех животных тем, что частицы, из которых состоит живой организм, беспрестанно изменяются, разрушаются и поэтому должны постоянно возобновляться. Самый жизненный процесс главным образом и заключается в этом беспрерывном изменении. В каждом органе, в каждой частице его ткани непрерывно совершается разрушение вещества и замена его новыми, вновь приобретенными извне.
- Знаем, знаем, мосье Зеленин, мы уже штудировали "Книгу пищи и забвенья". Однако предмет наш находится скорее в сфере метафизики, нежели физиологии. Коровы, отвечающие Ницше, что они, дескать, ничего не помнят, поскольку забывают тятю-маму в процессе пережевывания жвачки, интересуют нас не сами по себе, хоть их копыта и раздвоены на манер постоянно держащего кукиш в кармане духа отрицания отрицаний. Нет, мы, движимые собственным слепнём, отчаянно спасаемся не от непрочной памяти парнокопытных, а от ошметков собственной памяти о них, до сего дня то ли переваривая плохо понятый и оттого вызвавший кишечную непроходимость грех золотого тельца, то ли недоумевая о причинах исчезновения Европы с карты обоих полушарий. И в ослеплении погони попеременно исполняем обязанности то жертвы, то божества.

Машка бегает по кругу

Жили-были три тибетца: Як, Як Цидрак и Як Цидрак Цидрони. Як был одомашнен еще в очень давние времена, во всяком случае задолго до того, как получил свое научное наименование Бос грунниенс. И Машка, чьи деды и прадеды терпеливо носили до четырехсот фунтов клади по самым труднопроходимым заснеженным тропам высокогорий Центральной Азии, должна была, по всем прикидкам ученых, не только не помнить о неукротимом нраве легендарных пращуров, но попросту превратиться в домашнюю коровенку, только для понту украшенную черной косматой шерстью. Однако в то утро, когда юннат Зингер явился в зоопарк, вооруженный общей тетрадью для ведения научных наблюдений, в большой полорогой голове вьючного животного заскочил какой-то молитвенный жернов. Опрокинув возившегося в загоне Степаныча носом в свежие коровьи лепешки, Машка забодала большое цинковое ведро и, сатанински хрюкая, выбежала на главную аллею.
Если бы эта телица читала Брэма, то, вероятно, объяснила бы свое неврастеническое поведение хандрой, вызванной низменным расположением города-призрака и периодически овладевавшей самыми разными его жителями, не имевшими возможности взорлить над пологой действительностью Западно-Сибирской платформы. "Начать с того, - пишет Брэм, - что як водится только на отчаянной высоте, куда тяжело взбираться даже ламе, а не только обыкновенному животному. Ниже 8000 футов над уровнем моря он уже чувствует себя нехорошо, обыкновенная же излюбленная им область распространения лежит между этой высотой и 20000 футов. При таких условиях едва ли может жить и птица, а между тем як не только не страдает здесь, а напротив, тоскует, когда силой заставляют его спускаться с этих высот".
Впрочем, низко павшая ангелица ничего никому объяснять не собиралась. Выпученными, глубоко изумленными глазищами уставилась она на большую зоогеографическую карту мира, увешанную покосившимися от старости картонными серыми медведями, серыми пантерами и серыми лебедями, ничего не поняв, попятилась, сбив тяжелым задом утлый указатель "туалет - хищные птицы", и решительно ринулась направо, вдоль загонов со снежными баранами, северными оленями, кабанами, сохатым лосем и сихотэ-алинским изюбрем, неосторожно нареченным Изей. Тетя Глаша, сгребавшая с дорожки снег, предупредительно ухнула в сугроб и уже вослед удаляющейся бешеной буренке послала тяжелое, как труд уборщицы, проклятие:
- Чтоб тебя, сучье вымя, козлы заебли!
Задрав хвост, ошалело мотая головой, Машка пронеслась мимо входа с примерзшим к верхней ступеньке юннатом Зингером, мимо Большого зимнего павильона и устремилась вдоль клеток с морозостойкими хищниками, испуганно прижавшимися к стенкам.
Светало. На хоздворе разгружали машину с дефицитными продуктами. Двое испитых грузчиков в ватниках и ушанках выронили на ноги прикуривающему шоферу двадцатилитровый бидон молока. Испугавшись надсадного рева пострадавшего, Машка поддала газу. Пустая, занесенная снегом площадка молодняка, хищные птицы, туалет, террариум - и снова снежные бараны, северные олени, кабаны, лось, изюбрь, тетя Глаша в сугробе, главный вход, большой павильон, рыси, песцы, росомаха Колька, волки, тигры уссурийские, хоздвор с куда-то улетучившимися поставщиками провианта и валяющимся на боку бидоном, площадка гипотетического молодняка, хищные птицы, туалет, террариум, снежные бараны, спутники чукчей и лапландцев, кабаны, сохатый, Изя, тетя Глаша, юннат на входе, большой павильон, морозостойкие...
Недолог периметр зоологического парка, со дня своего основания находящегося на хозрасчете. Понимало ли опьяненное мнимой свободой одомашненное парнокопытное, что оно несется по замкнутому кругу, подобно карусельной лошадке, подобно маленькому электрическому поезду детской железной дороги, подобно мистеру Фиксу, преследующему кругосветных путешественников Фогга и Паспарту, или же, сделав очередной виток, легкомысленная скотина начисто забывала весь свой предыдущий опыт, вновь и вновь с незамутненной остротой восприятия переживая, как впавший в маразм мемуарист, неизгладимое впечатление от встречи со снежными баранами, северными оленями, щетинистыми вепрями, лосем сохатым и дальневосточным изюбрем, как же его звали-то?
На шестом обороте высокогорное жвачное для разнообразия подкинуло рогами молочный бидон. Тетя Глаша успела к тому времени отползти к медвежьим клеткам и оттуда оглашенно орала. Машка продолжала, влекомая инерцией, кружить по орбите наподобие спутника "Восток", огибающего планету на высоте более 20000 футов. Божья коровка, полети на небо! Принеси нам хлеба и зрелищ!
Английская коровка, перепрыгнувшая через Луну, не могла бы и помыслить о таком абсолютном улете. А я лечу с тобой снова, я лечу, и одно слово я кричу. Какое-такое слово, извините? Наверное, спасибо. Или - пожалуйста. Во всяком случае, какое-то волшебное слово. Мэри Поппинс, вернитесь! О, вернитесь! Карусель, вращаясь, ввинчивалась в небо, и Машка неслась вдогонку Белке и Стрелке. Снежные бараны, северные олени, кабаны, лось, изюбрь...
- У, жопа ты, Машка! - ругается с безопасного расстояния тетя Глаша. - Завелась, как белка в колесе!
Пара ранних утренних посетителей, выходя на морозец из зимнего павильона, где они только что под изумленными взглядами шимпанзе раздавили по стакашке красного, застыла на месте при виде несущегося мимо демона.
- Япоть! - сипло крякнул краснокожий альбинос. - Низя мне больше по утрам-то... слышь... оно... мерещится...
- Какой тымпэрамэнт! - восхищенно воскликнул другой, разгладив рукавом длинные черные усы.
Снегобараны, северолени, кабанылось, изявход, павильон, хищники, хоздвор молодняка... у Машки уже рябило в глазах.
- Чево там? - спросила Ангелина Петровна, выглядывая из будки.
Юннат молча указал пальцем на приближающееся чудовище, начавшее уже задыхаться в недостаточно разреженной атмосфере Западно-Сибирской низменности.
И тогда произошло почти невероятное. Бабушка-старушка на курьих ножках живо выскочила из будки, ухватила стоявшее у двери помело, словно вспомнив золотое правило "используй то, что под рукою, и не ищи себе другое", и бросилась наперерез священной корове.
- А ну стой, дура! - деловито сказала она, преграждая путь беглянке. - Ишь куда поперла! Марш на место!
И Машка, понурив голову и виновато хрюкнув, попятилась, развернулась и, направляемая помелом, медленно затрусила в свой загон.
- Вот так вот, - удовлетворенно подытожила Ангелина Петровна, задвигая засов. - Каждый должен свое место блюсти. Распустились...

Приспособление для взаимных сношений животных между собою

Способность издавать звуки, запахи или светиться, кроме своей главной цели - завязывать сношения друг с другом, иногда может иметь и постороннее значение, однако способность юного натуралиста разобраться в этом нагромождении бесчисленных автономных языков весьма ничтожна. Предки Арановича славяне, обозвавшие германцев немцами, имели полную возможность убедиться в умении этих дикарей, если и не светиться, то по крайней мере издавать звуки и запахи, и тем не менее, они словно бы игнорировали и продолжают игнорировать этот факт, настаивая на немоте последних. В этом отношении человечество демонстрирует явственный регресс вида. Если праматерь Ева запросто болтала со змеем, а ее супруг за здорово живешь вел интеллигибельный диалог с самим Творцом, то уже так называемые древние вынуждены были притворяться, что им удается дешифровка кодов птичьего полета, для того чтобы убедить себя и других, будто уразумели волю богов. Поистине - правой рукой через левое ухо, что тут ни анализируй - полет или, скажем, помет. Что и говорить о дне сегодняшнем! Две особи, относящиеся не только к одному виду, но и к одному стаду, так плохо понимают друг друга, что по большей части занимаются уточнением терминологии, даже не пытаясь обнюхать коллегу, понапрасну излучающего фотоны.
Подлинная беда разражается тогда, когда накручивается базар с различными типами дискурсов. Тут, как правило, приходится беспомощно разводить руками. Рассматривая обрывки фраз, обломки речений, вынесенные холодным течением реки времен на берег мой, берег ласковый вместе с прочим мусором десятилетий, я пытаюсь восстановить по ним, как Кювье по разрозненным зубам и позвонкам, облик сгинувших навсегда тиранозавров семидесятых. Их мотивы не укладываются в наши нынешние схемы, свечение их голубого огонька навсегда померкло, запахи подъездов и коммунальных кухонь смешались с благовонием импортных дезодорантов, помет их переработан для нужд альтернативной медицины, крылья советов подрезаны в полете, жесты плохо различимы, подметки да пооторвались, взаимные сношения между собою не носят плодотворного характера.
- Как жизнь мор-родая? - интересуется живущая среди глухарей ворона Голдочка.
- Спасибо, ничего, - отвечает юннат Зингер.
Голдочка склоняет носатую голову набок и испытующе смотрит на собеседника правым глазом.
- Как дер-ра?
- Спасибо, все в порядке, Голдочка. А у тебя как в сионистском государстве?
- Как здор-рови?
Ну что это за разговор! Типично еврейская манера отвечать вопросом на вопрос.
- Пока, Голдочка, меня каракалы ждут!
- Скор-рько вр-ремя?
Последний вопрос ворона задает, уже отвернувшись.
Юннат Зингер держит путь в Малый зимний павильон, где вот-вот начнется кормление хищников и ему позволят собственноручно поставить в клетку с пустынными рысями две миски питательной молочно-яичной болтушки. Благодарить за эту высокую честь следует Синякова.
В один солнечный зимний день, заплатив по десяти копеек с рыла, в зоопарк заявились семеро пытливых семиклассников. Они вежливо постучали, слегка робея, словно ожидая, что из-за двери с табличкой "Дирекция" выглянет раздраженная бестолковыми посетителями старая тигрица, грешившая по молодости людоедством, а ныне исполняющая обязанности секретарши. Зингер, Кунцман, Вакоч, Милонов, Петушин, Шебалин и Синяков услышали в ответ вялое "ну" вместо рычания. В системе коммуникативных знаков населения города на Оби, а также окружающих мегаполис населенных пунктов сигнал "ну", издаваемый посредством вытягивания губ трубочкой вперед при свободно расположенном в ротовой полости слегка приподнятом языке, занимал особое место. Кроме основного значения, соответствующего русскому слову "да" и употребляемого для выражения согласия с кем-либо или чем-либо, он соотносится с широчайшим спектром рефлекторных и рассудочных интенций. Сочтя, что поступивший сигнал эквивалентен сдержанному поощрению, любители живой природы вошли в помещение.
- Здрасьте, - сказал Зингер. - Мы хотим записаться в юннаты.
- Эт к Наташе, - безразлично ответствовал рябой мальчик в валенках и телогрейке, сидевший за столом, заваленным бумагами.
- А где она?
Дитя неопределенно пожало плечами.
- Поищите у хищников или на хоздворе.
- А ты что тут делаешь? - спросил Милонов.
- Работаю, - все так же апатично ответил мальчик.
- Мощно! Ну давай знакомиться, старичок! - развязно предложил Синяков. - Меня зовут Андрюха, а тебя?
- Ольга Оттовна.
Впоследствии юннат Зингер имел возможность убедиться, что такую же невозмутимость и полное отсутствие внешних проявлений каких угодно эмоций Ольга Оттовна сохраняла и в общении с медведями и крупными кошками.
- Не размахивай руками и не кричи, - наставляла она начинающего естествоиспытателя. - Лучше, чтобы тебя недопоняли, чем поняли неправильно. С кошками не дурачатся.
Наташа, которую удалось найти у клетки с енотовидной собакой, только что родившей тройню, была так занята, что посвящение в Бюффоны произошло моментально и без малейших административных формальностей.
- Вот и замечательно, ребята. Сегодня можете наблюдать за зайцами, а завтра с утра Михал Гаврилыч выпишет вам пропуска.
Зайцы-беляки недвижно сидели на снегу, поджав ноги и прижав уши к спине. Практически невозможно было различить какие-либо душевные движения этих ватных существ, не говоря уже о попытках коммуникации, что подтверждало мнение Винкеля о том, что заяц более ночное, нежели дневное животное.
Прошло полчаса пристальных полевых исследований, на протяжении которых одно животное, лениво подтягивая задние конечности, переползло на полметра влево без какой-либо вразумительной на то причины и у всех семи юннатов ноги окоченели настолько, что пришлось с позором ретироваться в отапливаемое помещение.
- Ну, заяц, погоди! - Петушин потряс кулачком в насыщенном аммиачными парами жарком воздухе Большого павильона.
- Ну-с, Беляков и компания, с меня этой живой природы хватит! - сплюнув себе на воротник, заявил Кунцман. - Я вообще никогда не понимал, как можно любить эту гадость. Шерсть, перья, вонь! Адью! - и один из любителей животного царства решительно направился на трамвайную остановку. Зингер пропел, слегка фальшивя:

- В семье нас семеро братьев было,
Торговля зайцем шла как раз,
Но брат один был взят могилой -
И только шесть осталось нас!

- Мне пора, - выждав ровно десять секунд, сообщил Шебалин. - Ну, значит, до завтра!
Оставшиеся пятеро расхохотались.
- В семье нас шестеро братьев было, - сразу же сориентировался Зингер.

- Расстаться с близким - не пустяк,
От горя брат был взят могилой -
Осталось пятеро бедняг!

- А она ничего, - неожиданно сказал Милонов. - Симпампушечка.
Поскольку разговор происходил у клетки шимпанзе, Зингер с недоумением уставился на лопоухое человекообразное, отчаянно гримасничавшее, явно стремясь поведать им о чем-то наболевшем.
- Я про нашу научную руководительницу, - пояснил Милонов. - Эх, где мои семнадцать лет!
- Стоп! - взвился тучный Синяков. - Не двигайтесь, ждите меня здесь!
Он выскочил из павильона, а Зингер, вошедший в роль автора-куплетиста, тут же затянул:

- В семье нас пятеро братьев было,
Один брат выскочил за дверь,
И там был сразу взят могилой -
Всего нас четверо теперь!

Наш пятый брат не стерпел и отправился строить куры, как говорили древние, прекрасной скотнице. Это, Милончик, между прочим, твоя вина. Зачем разжигал ты блудливое воображение этого жирнотелого онаниста? Только не вздумай бежать за ним следом! Вон глазки-то твои жидо-корейские как разгорелись! Она вам в бабушки годится...
Впрочем, Синяков вернулся уже через несколько минут, сияя, как орден "Знак почета".
- Ну что, мазаевы внучки, не сопрели еще? Пляшите!
- Сам пляши, Жир! Мы лучше подпоем, - заявил Милонов. - Чё такое-то?
- Чё-чё, дурачьё! Я нам такое устроил! Вы мне ноги лизать будете!
- Фу, даже вообразить отвратно! - скривился Зингер.
- Ну, выкладывай! - потребовал Вакоч.
- Ну, я с Наташенькой немного пощебетал, - заливался Синяков. - Тары-бары, шуры-муры, вы же знаете, я умею...
- Как свинья коров доить, - вставил Зингер.
- И вот в результате этой блестящей операции...
- По втиранию яиц в ягодицы, - вставил Милонов.
- Нас перевели от этих зайцев-белогвардейцев... куда бы вы думали?
- В красную кавалерию? - предположил Вакоч.
- Наташка доверила нам снежных барсов! Кто-нибудь из вас, сосунков, мог бы провернуть такое дело, а? Снежных барсов и каракалов, понятно? С завтрашнего дня!
Это известие действительно способствовало поднятию боевого духа приунывших было юннатов. Решили немедленно отправиться к Синякову домой, чтобы ознакомиться с расхваленной им книгой "Я укрощу тебя, тигр" и назавтра выйти на вахту во всеоружии теоретической подготовки. Четверо припустили галопом по улице Гоголя, скандируя в исступлении:

- Ведь мы ребяты, ды-ды!
Ведь мы юннаты, ды-ды!
Семидесятой широты!

Обещанного научного трактата у Синякова не обнаружилось, хотя он и перерыл все полки и шкафы, вываливая книги прямо на пол и приговаривая, что предки, когда вернутся, заставят его прыгать через горящие обручи. Складывалось впечатление, что достохвальная книженция с таким названием вообще никогда не была написана. Вместо руководства по обузданию хищных инстинктов юннат Синяков предложил вниманию однокашников цветной немецкий альбом "Красота женщины", содержавший, помимо прочего, не менее двадцати репродукций с произведений старых мастеров, в искусствоведении именуемых "обнаженной натурой", а на западно-сибирском диалекте чаще всего называемых "голыми бабами".
Следует заметить, что из всего многообразия форм живой природы наибольший интерес у Андрюши Синякова вызывали именно вышеназванные организмы, изучению которых он уделял массу времени. Еще за год до описываемых событий, будучи учащимся шестого класса, этот пытливый отрок, не ограничиваясь постижением книжной премудрости и прочей сухой теории, приступил, так сказать, к полевым исследованиям, установив постоянное наблюдение через форточку за одной из душевых крупнейшей в городе Федоровой бани. Самоотверженный естествоиспытатель был захвачен дворником на дереве в непосредственной близости от места купания представительниц исследуемого вида, вооруженный театральным биноклем. Завистливый дворник надавал Синякову тумаков и прогнал, после чего был сам обнаружен в той же позиции жиличкой соседнего дома, по ходатайству которой дворника уволили, дерево познания спилили, а форточку замазали желтой краской.
Отдав должное искусству живописи, одобрив одни модели и подвергнув нелицеприятной критике другие, гости стали расходиться.
- Я укрощу тебя, Жир! - торжественно пообещал на прощание Милонов.
- Ты у нас не юн-натуралист, Синюля, а ню-натуралист! - заявил Зингер.
- Да я эту книгу почти наизусть помню! - клялся Синяков. - Главное - это не отрываясь и не моргая смотреть хищнику в глаза.
И был вечер, и было утро - день второй, и уже наутро выяснилось, что Петушин слег с острой ангиной, так что в полдень получать удостоверения Дарвинюгенда, по ехидному определению охладевшего к проблемам натурализма Кунцмана, явились только четверо.
- Ку-ку! - игриво приветствовал Наташу Синяков. - Как поживают наши кисочки?
- Вот замечательно, ребята, что вы пришли! - обрадовалась научная руководительница. - Идите на хоздвор, переоденьтесь и попросите у Михал Гаврилыча лопаты. Надо расчистить перед ремонтом летний обезьянник.
- А киски? - словно малое дитя настаивал Синяков.
- Если быстро справитесь, то успеете и к кискам. Я вас познакомлю.
Юннаты послушно отправились в сторону хоздвора, но уже на полдороге Синяков резко свернул к выходу.
- Я сюда шел наукой заниматься, а не дворничихой корячиться! Блядища ваша Наташка! - злобно заявил он на прощание. - Так обосрать, так обосрать... и за что?
- В семье нас четверо братьев было, - начал Зингер.
- Только не это! - оборвал его Милонов. - Не играй на нервах, и так противно! Тут какое-то непонимание...
- А что? - изумился Вакоч. - Такой здоровый детина, что тебе - тяжко снег покидать?
- Так чё? Покидаю, покидаю, - безрадостно подтвердил Милонов.
Михал Гаврилыч, кипятивший на плите чай, радушно пригласил после работы погреться чифирем с конфетой, вон у нас тут какое хозяйство, и плитка, и радио есть, и койка прилечь, как в раю, ну давай, детишки, готов к труду и обороне, рукавицы-то запасные прихватите...
Надо отдать должное Милонову. Работал он как зверь, со страшной молодецкой силушкой ворочая кубометры плотного, слежавшегося снега.
- Пойтить поссать? - задумчиво произнес он через пять минут. - Так точно, хер генераль!
Когда прошло два часа и насквозь мокрая и валящаяся с ног парочка полярников, выполнив научное задание, ввалилась на склад, стало ясно, что Милонов слинял, втихаря прихватив свое партикулярное платье.
- Где ты, друг наш, третий друг? - просипел охрипший от усталости и холода Зингер.
Михал Гаврилыч появился вместе с Наташей и, поставив на спиральную плитку чайник, стал расхваливать самоотверженный труд Вакоча и Зингера:
- Вот это я понимаю, вот это - наша смена, стахановцы полей и огородов, они у тебя, Наташ, вырастут в снежных человеков, точно Брежнёв сказал - пятилетка и фиктивности, и качества, маленькие да удаленькие, сквозь сугроб прошли - уважение нашли, это мыслимое ли дело - какое поколение растет, им и море по колено, по подмышки - океан, я тебе, Наташ, так скажу - выдвигай их немедленно на госпремию, мы - хозчасть - поддержим, я своим олухам-конюхам уже неделю долдоню - не могут, Глафиру без кефиру и просить-то совестно, а эти - пришли, расс-расс - высший класс, я думаю, что они мировой рекорд по снегосбору установили, если они у тебя и по зоологической части так двинут, то быть им через годик академиками...
Способность Михал Гаврилыча молоть языком, не останавливаясь ни на минуту, с самого начала произвела на Зингера сильнейшее впечатление, и в дальнейшем подобную болтливость ему не удалось наблюдать даже среди представителей семейств ткачиковых и трупиалов.
После чая Наташа повела разомлевших и счастливых юннатов знакомиться со снежными барсами. Наиболее мизантропически настроенного старого ирбиса с отхваченной капканом передней кистью звали Чингиз. Впрочем, сколько его ни звали, он не отзывался, и это легко было понять. Фиалка и Флора были юны, прекрасны и загадочны. Одной из неразрешимых загадок так навсегда и остались их ботанические имена, с которыми они прибыли в город на Оби. В обеих чаровницах было что-то необъяснимо наглое, хотя двигались они медленно и грациозно и никогда не проявляли агрессивности.
Оставшись с ними с глазу на глаз, юннаты решили немедленно проверить на практике весьма распространенную синяковскую теорию. Вакоч начал гипнотизировать Флору, а Зингер уставился немигающим взглядом на Фиалку. Оба экспериментатора при этом находились на приличном расстоянии от подопытных кошек, отделенные от них барьером и решеткой. Фиалка около минуты спокойно смотрела своими бесстыдными лимонными глазами прямо в начинавшие слезиться от напряжения оченьки укротителя, после чего широко зевнула, совершенно смутив его.
- Мал я еще, - подумал юннат Зингер. - Женщине в глаза смотреть... я не боюсь, я стесняюсь...
В этот момент взгляд его упал на Вакоча, который, выпучив глаза и сдвинув брови, находился, похоже, в состоянии транса и больше всего напоминал какое-нибудь дальневосточное божество. Зингер, чьи нервы были напряжены до предела, просто завыл от смеха и повис на барьере.
Каракалов они уже не гипнотизировали. Ни в тот день, ни впоследствии. Фиалка и Флора, не будучи дикими, так никогда и не стали ручными, навсегда сохранив в глазах окружающих свою, блин, энигму.

Тени в раю

Потерпев фиаско в попытках усовершенствовать далекие от идеала приспособления для взаимных сношений между собою, люди безоглядно ринулись в создание средств сообщения или, говоря попросту, коммуникации. Языки смешались у кассы Вавилонского планетария, и человечество, мэнкайнд, эношут, кинулось, не долго думая, врассыпную, бормоча нечто маловразумительное, пока новый проект - средства сообщения не захватил крупнейшие умы. Мы вам сообщим, страждущие братья, непосредственно посредством средств сообщения, средствами связи мы свяжем ваши бессвязные звуковые сигналы, поверьте, мы соединим пролетариев всех стран, усих краин, алле лендер, унице вэ! Для средств сообщения потребовались пути сообщения, они непрестанно развивались, на смену Аппиевой дороге пришла железная, то не досточки, мон фрэр, то косточки стучат. На рубеже девятнадцатого и двадцатого веков рельсы достигли Сибири. Так возникла станция Гусевка, через несколько лет выросшая в город Новониколаевск с той же, характерной для индустриальной эпохи скоростью превратившийся в Новосибирск. Поезд родил город, как яйцо - гадкого утенка, и новорожденный немедленно стал плодить и множить пути и средства сообщения. Так возникла трамвайная линия, вагон со звоночком и кондукторша с переносной кассой и рулоном билетов на грудях. Рельсы снова связали город, стремительно разбегавшийся на все четыре стороны, сообщив Новосибирску определенную европейскую мину.
И вот в один из погожих зимних деньков, скрипя кирзой, из двухвагонного, новейшей, эх запад, системы трамвая вылез на остановке "Центральный рынок" в самом что ни на есть полном составе первый еврейский батальон имени Дженни Маркс.
Комбат Курицкий старомодным жестом отдал честь старушке в окошечке кассы.
- Нам, пожалуйста, двадцать три воинских билетика. Всем батальоном прибыли на экскурсию в зоопарк... почти что с фронта...
- Ну и батальон у вас, - усмехнулась Ангелина Петровна, считая медь и серебро. - И на взвод-то не тянет... всех делов - две футбольные команды, да комментатор Махабхарадзе. Вы что, армяне будете, что ли?
- Мы местные, - уклончиво ответил комбат. - Новосибирцы.
- А-а-а... - разочарованно протянула кассирша. - А то вот по телевизору говорили, что все люди произошли от арменоидов, что, мол, действительно были такие первые люди, вроде Адама и Евы, и потоп тоже был на горе этой, как ее... Агдам, и от этих арменоидов, которые по окрестности разбежались, мы все и произошли... очевидное - невероятное, знаешь, где этот еще... Колпица.
Вечно живые идут смотреть животных. Робко вступают они в огражденные пределы райского сада - уплочено, всё по форме, чин чинарем. Нас ведет сурок, знаменитый педагог, он на скрипочке играет - звери песенку поют: тирли-тирли-тирли, тирлим-пом-пом. Серия вторая - "Возвращение бессмертных". Они вроде как затерялись в макрокосме, а в нужный момент... - бац, бац - приходят на помощь попавшему в переплет автору-исполнителю, вечные спутники, невымирающие, как носатые мамонты в вечной сибирской мерзлоте, на изломе которой мы и расстались с ними. Помнится, я что-то нес тогда про слоняющихся во времени и пространстве. Хороший слон - мертвый слон, это - для тех, кто понимает, как сказано: "Имеющий большие уши да услышит глас трубный", труп его, трупешник, выставлен в стеклянном гробу, под колпаком - вход по билетам, говорят, ему моська какая-то половину мороженого хобота отъела при эксгумации. Это, впрочем, о другом, о березовском мамонте, сидящем, скрючившись, как младенец во чреве, как иудей кающийся, как зародыш перед страшным судом другой всемирной истории в городе святого камня, и глаза его березовые строги и стеклянны. Их же мамонт иной, имеет форму скелета, стоит гордо, в полный рост средь музея краеугольного ведения, опора для всякого, кто вырос на этой мерзлой почве. Если вы, скажем, приятель, талмудист и поднаторели в учении, и ознакомлены были, среди иного, с трактатом о шалаше, то доподлинно известно вам, что были среди мудрых такие, кто советовал шалаш сей ставить с упором на мертвого слона, ибо не убежит, не скроется автоматически, смело можно прислониться к нему, положиться на него, вымерший слон - хороший слон. А в саду сем пытались на истоке времен держать живого слона, и страдал он много, и видом своим угнетал взирающих, и хворал, и не хватило во всем городе лекарства ему, и умер, и погружен был в мерзлоту вечную, и стал ископаемым, и ископали его, слона вымершего - хорошего слона, и радовались скелету его, на который можно уповать и не бояться, ибо добро, как мы видим на этом примере, всегда торжествует в мире, и возвращается все на круги своя.
- Эх, други мои, - говорит рядовой Кунцман, брезгливо взирая на роющихся рылами в корыте кабанов. - Куда это нас черт занес! Тоже мне - культурный отдых. Это все твоя пропаганда, любитель всего живого!
Рядовой Зингер улыбается:
- Чем это ты недоволен? Наш девиз - знай и люби родную природу. Посещение зоологического сада в рамках продолжающего свою работу еврейского культурно-исторического семинара. На повестке дня - знакомство с фауной Земли Израиля. Как видишь, меня еще не вполне оставила навязчивая мысль народная. Здесь, кстати, живет замечательная говорящая ворона Голдочка, которая всегда напоминает мне о моей троюродной прабабушке Голде Савельевне.
- И чем же она была знаменита? - поинтересовался со скуки рядовой Клячкин.
- Только тем, что у нее был брат Алтер Савельевич и еще, кажется, одиннадцать сестер. В истории же осталась ее крылатая фраза: "Их хоб дас голт а штикелэ лэшч!". Но это уже из области ихтиологии. А в террариуме, если я не ошибаюсь, живут феннеки... это вот здесь.
В окружении разнообразных змеюк, ящериц, черепах, жабенций и крокодилов, за стеклом квартировала в песочке пара ушастых пустынных лисичек, попавших в это ползучее окружение из-за своей приверженности к сухому жару Ближнего Востока.
- Ну вот, - воодушевился рядовой Клячкин при виде этих деликатных созданий, аккуратно вкушавших мандариновые дольки из блюдечка. - Это же нагляднейший пример того, какие условия необходимы для нашего тонкого сложения! Вы только посмотрите! Какие-нибудь кабаны могут торчать на морозе, у них весь организм состоит из сала и щетины, но мы-то, выходцы из иорданской долины, из субтропиков, мы - существа нежные. Я тоже могу требовать, чтобы меня держали в тепле, в стекле, под лампочкой...
- Как растение мимозу, - съязвил рядовой Варшавский.
- Вот именно, как мимозу, как лилию долин! - не смутился Клячкин. - Нам всем нужны тепличные условия, если уж нас держат заложниками в этом... в этом...
- Да мы и так тут все под колпаком...
- Я вам, Клячкин и Аранович, в сотый раз говорю, - красный, как непреходящее знамя, политрук Шац возвысил свой канторский голос. - Пока я жив, я не позволю в батальоне никакой антисоветской пропаганды!
- А поскольку тебе уготована жизнь вечная, - вставил рядовой Зингер, - то ты не позволишь и в тысячный, и в миллионный раз, но никто тебя не будет слушаться, и так далее, и тому подобное...
- Ловите нам лис и лисенят, которые портят наши виноградники! - с чувством продекламировала рядовая Глуз.
- Виноградники! Ты вот скажи, - поддержал Клячкина рядовой Файнман, - ты когда мандарин в последний раз ела?
- А еще какие священные животные тут имеются? - поинтересовался рядовой Кучер.
- Ну-ка, дай припомнить, - задумался Зингер. - Кто же, кто же... а, ну да, есть еще каракалы - пустынные рыси. Это, если не изменяет память, в Малом зимнем павильоне. Я за ними когда-то наблюдения вел, зарисовки делал.
- Да вы, я думаю, врали больше, - усомнился рядовой Кунцман. - Я же таскался сюда вместе с вами! Вам, кажется, зайцев кормить морковкой доверили.
- Это сперва...
- Да врали вы всё с Вакочем! И сперва, и потом! Ты, друг боевой, назвался прозаиком - вот про заек и пиши, как пан Зюзя в исполнении Зиновия Высоковского! А нам все равно, а нам все равно, твердо верим мы в древнюю туфту! Прозаец!
- Надрал бы я тебе хобот, да Иоанн Златоуст не велит! Я сегодня настроен миролюбиво, у меня прилив ностальгической размягченности... пользуйся! Вспоминаются умильные картины детства, новогодняя шапочка с ушками и шортики с хвостиком. "Морковку очень важно есть, в ней витамины есть". А папа мой, кстати сказать, в детстве соглашался засыпать, только если ему показывали книжку про зверей и пели колыбельную песенку. Там на каждой страничке была трогательная картинка, зверюшка какая-нибудь с детенышем, а в конце был нарисован почему-то совершенно одинокий заинька. И вот у маленькой постельки сидят тетушки мадам Хайкина и мадам Мушкина и поют на два голоса: "Волк с волчонком, медведь с медвежонком, лиса с лисенком, гусь с гусенком, свинья с поросенком, кошка с котенком, тигр с тигренком, слон со слоненком, корова с теленком, олень с олененком, кура с цыпленком, заяц, заяц!"
Затянув "И еще неоднократно вышел зайчик погулять", батальон строевым шагом направился в Малый зимний павильон.
В это время юннат Зингер, сняв с тележки плоскую широкую миску с витаминной молочно-яичной смесью, собирался водворить ее в клетку каракалов. Для этой тонкой операции использовалась специальная железная прилада, наподобие лопаточки рулеточного крупье, посредством которой миска вдвигалась в пределы рысьих владений, сохраняя руки питающего в относительной безопасности.
- Привет, - изумленно сказал рядовой Зингер. - Ты все еще здесь?
- Привет, привет, - отвечал юннат Зингер. - А где же мне быть? У нас в двенадцать всегда кормление кошек, забыл, что ли? Может быть, мне в школе оставаться, на уроке, пардон, труда? Ты, если роман взялся писать на историческом материале, мог бы призадуматься...
- Это я, по-твоему, роман пишу?
- А что, может быть, я? Куда мне, малютке! Так - стишки скабрезного содержания. Я и оперу-то еще только через два года писать начну.
- Пардон, пардон! Это уже, скорее, буду я, а не ты! Или, вернее, некто.
- Вот именно, некто напишет нечто. Значит, не ты у нас по части романа?
- Ну, не совсем... можно, я сегодня вместо тебя их покормлю? А то ты здесь всегда, а мне завидно... чужие сапоги натерли ноги.
- Ну валяй, не разучился еще? Слушай, а этот романист-то, он как, по-твоему, рядовой?
- В полной мере.
- И, может быть, немножечко юннат?
- Натурально. Я, кажется, понял, к чему ты клонишь.
- Угу, тебя Тамара Дмитриевна еще в четвертом классе смекалистым обозвала в плане осуждения... впрочем, это и не ты был совсем... скажем так: будущий романист. В нем, однако, немало от нас с тобой осталось.
- Сберег, - кивнул рядовой Зингер.
Друзья-однополчане тем временем рассматривали животных, но как-то рассеянно, невнимательно, словно что-то тревожило их беспокойную подкорку. И тут вдруг громко заржала зебра, затряс-застучал иглами дикобраз, и с улицы, из громкоговорителя, привешенного к террариуму, раздался сухой индифферентный голос полковника Гайдукова:
- В связи с обострением внутриполитической ситуации в Габоне и опасностью разрастания вооруженного конфликта...
- Батальон, стройсь! - тоскливо выкрикнул Курицкий.
- Ну, передавай приветы! - только и успел кивнуть юннат Зингер своему мобилизованному однофамильцу.
Бойцы, ватно чеканя шаг, строем вышли из павильона и стаей журавлей потянулись к трамвайной остановке.

Тэрра меридиана

В стране совейской полудённой, - пели конюхи-понивожатые, - Семен Михайлович Буденый скакал на сивом кобыле'. Эх, было время! И солнце всходило, и радуга цвела, красила нежным цветом стены Центрального горисполкома, выплескивала свои незамутненные скепсисом чистые цвета, принесенные свежим ветром с полей Хорезма, на лотки колхозного рынка, на клумбы Первомайского сквера, орлило днeвное светило над миром в сером храме оперы и балета, пели птицы, сдобно улыбались сибирячки, подпевая пернатым друзьям, мол, один раз в год сады цветут, припекало пионеров с пионами, ойф дер припечек, пылали закаты, сияли жарки-огоньки в перелесках, все было когда-то. Но студеные вихри враждебной пропаганды ли, заговор ли челюскинцев, поди разберись - только занесло все белым снегом наглухо, сковало льдами застойными, вернулось великое оледенение, тихая, холодная война. Зима в городе новой Сибири круглый год, и никуда ты не денешься - весь мир под снегом, Дания - тюрьма, у их, слышь, снежная королева всем заправляет, Ебипет - город мертвых, наши в турпоездке видали, жуть. У нас хоть тихо, как в сугробе, слава те, осподи.
В центре города, в центре зоосада - оазис, круглый год лето, войдешь - взопреешь, пресмыкающиеся в прахе живут и земноводные, это которые еще до отделения воды от суши возникли. Красота, жарища, лампы накаливания - как заглянешь, увидишь, что свет хорош. Особенное, весьма примечательное место.
Юннат Зингер, мало интересовавшийся гадами, ходил туда навестить феннеков и прогреться и сперва почти не обращал внимания на медлительное население стеклянных витрин.
Единственной рептилией его детства, отличавшейся яркой индивидуальностью, была степная черепаха Чича, жившая у них дома в далекие шестидесятые годы. Любовь к фортепьянной музыке была ее слабостью, за которую она и поплатилась, когда при перестановке пианино из одной комнаты в другую угодила под любимый инструмент, отделавшись, впрочем, маленьким проломом в середине панциря. Впоследствии, когда Чича, вызвав всеобщее потрясение, под батареей парового отопления снесла ко дню рождения профессора пианизма яйцо, было высказано предположение, что это - плод сакрального соития черепахи и черного Беккера. Когда кто-нибудь начинал играть, отчаянная меломанка тут же, с невероятной для своего племени скоростью, бросалась бежать через всю квартиру, с налета тараня двери головой и передними ногами. После того как Чича скрылась в неизвестном направлении при одном из выездов на дачу, все холоднокровные, с которыми сталкивался будущий юннат, производили на него впечатление плохо заведенных механических игрушек.
И вот однажды в террариум прибыл юный эстонский крокодил, рожденный в Таллине и нареченный в честь директора тамошнего зверинца Карлушею. Роста в нем было не более полуметра, рыльце курносое, выражение лица преехиднейшее. Он был ненамного крупнее игрушечного монстра, изготовленного на заре двадцатого столетия из новейшего чудо-материала, именуемого пластической массой, о котором прабабка юнната Зингера написала стихи:

Лежит из массы крокодил
И держит в пасти негра Вилли.
Уж нет в живых, кто подарил,
И нет в живых, кому дарили.

Этот образчик семейного фольклора, слышанный с младенчества, запечатлелся в душе будущего естествоиспытателя, и он вспомнил о нем, когда гостя в Дарвиновском музее в Москве, был приглашен пожилой интеллигентной дарвинисткой откушать в узком кругу от жареного крокодильчика, подавившегося лампочкой и только что доставленного для очучеливания. Смертный страх объял любителя всего живого, и, с ужасом взглянув по сторонам, он понял, что находится среди каннибалов и вампиров, не питающихся, как обычные люди, диетическими котлетами и докторской колбасой, а пожирающих сочные ткани животных, вытягивающих из них саму жизнь и сохраняющих оболочку, чтобы набить ее ватой и опилками и установить в характерной позе в назидание учащейся молодежи.
Чучела, и раньше оказывавшие на него странное воздействие, с этого момента сделались ему невыносимы. Вырвавшись от эволюционистов, он понесся к выходу мимо выпучивших стеклянные глаза мертвяков, разевающих зубастые пасти засушенных рыб и наколотых на булавки серых бабочек, из которых научные сотрудники высосали сок с помощью специальных стеклянных трубочек, как медсестра Мирра, собиравшая кровь будущего юнната на анализ. Уж нет в живых, кажется, никого. Вся жизнь осталась в далеком райском саду, дорогу к которому, наверное, не отыскать. Только бы выбраться отсюда! Метро, поезд, трамвай, он готов был идти пешком, только бы найти выход. Вся смерть собралась в Дарвиновском музее, в филиале мрачного Аида. Он заблудился и, вместо того чтобы спросить пожилого надзирателя, где здесь выход, хрипло прошептал: "Гадес, Гадес..." Облезлое чучело собаки скорбно скалило на него гнилые зубы, и Дарвин на глазах разлагался под стеклом в деревянной раме, изъеденной червями. За какие грехи попадают в это чудовищное место? Предположим, крокодил наше солнце проглотил, но чем провинились все прочие? Собака съела кусок мяса, Дарвин, хоть и продолжал прилежно ходить в церковь, пошатнул все же фундаментальные основы веры, бабочки в бытность свою гусеницами пожрали колхозные всходы, рыбы тоже не ангелы. Уже неведомо как очутившись на людной московской улице, юннат Зингер долго не мог прийти в себя и потом, впервые встретившись с Карлушей, пережил мгновенное дежавю и всегда опасливо посматривал на лампу накаливания в крокодильих апартаментах.
Хотя Карлуша, конечно, не играл на гармошке на виду у неуклюжих посетителей и не исполнял популярные детские песенки, его музыкальность проявилась немедленно - крокодил квакал. Он квакал какими-то приступами несколько раз в день, неизменно собирая вокруг себя группы потрясенных слушателей. После первого же вокального дивертисмента стали звонить в столицу Советской Социалистической Эстонии, директору Карлу Шульцу:
- Скажите, пожалуйста, а крокодил и у вас квакал?
- Каккал? Таа, как се, как се! Мы феть фсе каккаем, не такк ли?
- Да нет, скажите, квакал ли он, как лягушка?
- Какк лякусска? Неет, сто фы, сто фы! Лякусска мало каккает, она мааленькая. Не какк кроккотил. И не натто так нерфнисать, путти спокойны, все путтет хоросо, дорокой коллега. Этот кроккотил - африканский мусто-кроккотил, этто репти-илия, отряд кроккоти-илия, не так - лякусска, кто есть амфибия, отряд экотата, фклюсяя квакса и сяаба.
Через пару месяцев, когда кваканье перестало изумлять по крайней мере ближайшее окружение крокодила, этот музыкальный эксцентрик начал мычать.
В этот критический момент юннат Зингер решил завязать с Карлушей более тесный контакт и попробовать развить его музыкальные наклонности. После долгих препирательств с начальством он получил разрешение на полчаса в день устанавливать в крокодильем жилище динамик, подключенный к находящемуся в служебном помещении патефону. Голоса птиц в природе не произвели на Карлушу особого впечатления. Скорее всего, он воспринял их как нечто само собой разумеющееся в райских условиях, не заслуживающее специального внимания, но создающее милый фон для его собственного художественного мычания. От классической музыки подопытный обычно скрывался в воде. Через две недели терпение юнната лопнуло, и он прекратил занятия, так ничего и не добившись.
В конце концов, он и по собственному опыту мог судить о том, что представляют собой уроки пения, эвфемистически именуемые занятиями по музыкальному воспитанию. Лозунг "пение - урок балдения", запущенный в массы еще в доисторические времена, продолжал сохранять актуальность на всем протяжении этой безнадежной педагогической миссии, выдав лишь побочный, но оттого не менее изумительный продукт - учительский хор десятой средней школы под руководством Захара Шлягера. О, как пели они, с каким чувством заливались звонкими ангельскими трелями, возносясь над убогой равниной планиметрии, элементарной физики и тривиальной неорганической химии, новой, как платье короля, истории и посконного русского языка, как журчали весенними ручейками, как тонко интонировали, в каком заоблачном единстве парили над грешной землею! Кто бы мог усумниться, кто бы дерзнул отрицать Божественный строй, когда неслось над притихшей землею: "Мы - дети га-лак-ти-ки, но самое глав-но-е... Свят, свят, свят, мэло хол хоорец квойдой!"
И нечего иронизировать! Был один такой умник-разумник, хитрее всех зверей полевых - теперь на брюхе ползает, гад. Тоже, между нами, имел кукиш в кармане и кривую ухмылочку, а по шеям его, по шеям, теперь только за пятку и кусается. Но человек, слышь, человек - мерило всего прекрасного, он и его приспособил - нехай дает нам змейный яд на нужды медицинской науки, нехай его доят, как корову, потому что человек - это звучит!
Поддатый дядя проповедует в террариуме.
- Вот у вас, парень, тут все змеи ядоватые? Все? Чево лыбишься?
Юннат Зингер вежливо объясняет неподкованному посетителю, что напротив, здесь нет ни одной ядовитой змеи, одни удавы.
- Ну я и говорю - удавитые, эти-то самые наглые змеи и есть. А этот что? Как его - ти-гро-вый питон, чево это с ним, обосрался, что ли? Ну ты глянь, что это за кишка прозрачная за ним волочится? Рожает, что ли, гадюка? Чево ты всё кривенько так лыбишься, а? Ты у меня смотри! Один тоже очень умным себя считал... Линька, говоришь, кожу меняет? Ну ты зырь! А ты мне скажи, чево это он хорошую кожу себе оставляет, а народному хозяйству такую бледную гадость отдает?
Змей обвился вокруг древесного ствола с болтающимися на сучках обрывками старой прозрачной кожи. В такую вот гадость некогда одел Господь Адама и Еву, выпирая их из детского сада.
- Ладно, парень, пойду-ка я отсюда, проветрюсь! Пeкло тут у вас, между нами...
Люпус пилюм мyтат, нон мэнтем, как говорит старинная пословица, то есть - менталитет не переменишь, как кожу, будь ты хоть натуральный мутант, и никакие пилюли не помогут.

Человек создан для полета, как птица для счастья

Суди сам, вдумчивый читатель, может ли какое-либо из Господних созданий быть счастливее птиц, чей череп отличается плотным срастанием составляющих его костей, чей скелет легок необычайно, из мышц наибольшего объема, не встречаемого у других позвоночных, достигают грудные, а лишенный извилин головной мозг, хотя и превосходит по весу спинной, но все же довольно несложного устройства?
Нам свойственно приписывать оттенки собственного настроения всему, что соседствует с нами. Недобрав, мы начинаем скулить: "Спой мне, иволга, песню печальную, песню жизни моей", нимало не задумываясь о том, что иволге и дела нет до наших земных жизней, не говоря уже о наших пошлых песнях. Счастлив снегирь, прилетающий ярким декабрьским утром к мороженой рябине городского сада, счастливы свиристели, нагрянувшие враз, скопом и свиристящие со всех сторон, дразня сбежавшего с урока навсегда, блаженны рябчики, хрустящие в крепких челюстях недолговечного буржуя, хорошо быть горным орлом, свободно парящим над городом, приговоренным к бомбардировке, радуйтесь вместе с воронами, преображающими мертвое в живое, ликуйте, сами ставшие птицами, большие пингвины и маленькие воробьи, бейте в кимвалы, встречающие прилет старлингов-скворцов, хвалите сизарей - отцов города, ликуйте с клестами, брачующимися зимой!
Даже сбитая на лету птица счастлива, ибо продолжает лететь, даже перелетная довольна, ибо зима стала ей летом, когда открылись пути. Охраняйте птиц, просите милости у пернатых, стройте им домики, ловите их, дабы держать в клетках в качестве домашних друзей, пойте им, пойте, поэты и петухи!
В самом слове "птица" для русского уха содержится намек, и оттого, встречая страуса, эму или казуара, мы воспринимаем их как издевку, в лучшем случае как несуразных пти-мэтров.
В раннем детстве я боялся большой нелетающей птицы из немецкой книжки, неприятный голос которой был записан на пластинке "Заломе унд Розенкавалир". Голенастый монстр Штраус с лысым черепом, стонущий капризным сопрано изломанной девочки: "Эр ист шреклих", - не оставлял иллюзий, и я в ужасе зажимал уши, задыхаясь от непонятного чувства фиолетовой приторной боли, чтобы на следующий день снова запустить блестящий маленький диск "Этерны". Удивительно, насколько долго пребывал я в мистическом неведении относительно штрауса, считая его птицечеловеком, пораженным странным безумием. Рассказ отца о происшествии на уроке зоологии в Анненшулле только поддерживал этот кошмар. Дер штраус хат грюне айер, ответствовал дер шюлер Розенбаум на вопрос об этой птице. Зельбст хаст ду грюне айер, воскликнула негодующая ди лерерин. И просветленная ди классе стройным хором запела: о розенбаум, о розенбаум, ви грюн зинд дайне айер. За этой рождественской картинкой вставал в моем сознании лысый маньяк с голыми ногами, топчущий груды зеленых елочных шаров, болезненно стеная в верхней октаве: эр ист шреклих! "Яйца пленных штраусов гораздо мельче", - замечает Брэм. У тебя самого гораздо мельче! Каких только глупостей ни нагородит эта немчура, придавая всему вид наукообразия. Водились и другие штраусы, кружившие над голубым Дунаем и прощавшиеся с Петербургом, но это были просто фамилии.
Одной из наиболее странных птиц в городе был профессор Цесарский с острым, почти ороговевшим клювом, заросший до очков рыжим курчавым оперением. Он был одержим идеей разведения гвинейских цесарок в условиях умеренного севера и появился в нашем доме с письмом, адресованным немецким коллегам и требовавшим перевода на этот птичий язык.
- Поверьте мне, - кудахтал профессор, делая странные ныряющие движения головой в такт словам. - Цесарки в ближайшие десять-пятнадцать лет вытеснят повсеместно привычных и абсолютно неэффективных курей. Яйца, которые вы станете скоро есть из-под них, будут содержать гораздо больше питательных веществ, мясо птицы наконец перестанет быть дефицитом, перья и пух наполнят наши одьяла и подушки. И, что самое удивительное, я вам скажу, опыты по разведению нумидине уже начинались в России и Германии в десятые годы, и если бы не грянула первая мировая война, прервавшая сотрудничество Кошкина и Фогеля, то мы бы уже давно кушали по утрам яичницу из яиц цесарки.
Ах, если бы Фогель, сидевший в окопе, возможно, прямо напротив моего двоюродного дедушки, мог слышать, как прабабка, принимавшая с гостях его находившегося в увольнении однополчанина, выйдя в соседнюю комнату, с возмущением сказала невестке:
- Когда Биньюмен на война, приттить холуй и жрать яешна!
Ведь если бы не кайзеровский милитаризм, Фогель с Кошкиным уж развели бы по деревням обеих империй пользительную африканскую несушку в таких количествах, что и яичница была бы совсем другая, да и настроение куда более благостное.
Неудивительно, что в неокрепшем сознании юнната Зингера всякая нелетающая птица имела ярко выраженную тевтонскую окраску, и когда Наташа предложила им с Вакочем установить наблюдение за эму и казуарами, время от времени откладывавшими яйца, из которых ни разу так никто и не вылупился, он встретил эту научную задачу с некоторой настороженностью. Австралийские нелетающие птицы, однако, не только не пели дурными голосами, но и не издавали вообще никаких звуков, и общение с ними носило самый формальный характер. Очень скоро он убедился в справедливости утверждения Брэма о том, что замечательно умный и ясный взгляд эму совершенно не соответствует истинному его характеру. Эти оболтусы интересовались лишь пищей телесной, и если чем и производили на исследователя впечатление, то исключительно своей абсолютной безмятежностью и довольством. Они постоянно пребывали в некой приземленной нирване, доказывая всем своим видом, что нет ничего более губительного, чем неудовлетворенное стремление к полету, свойственное прочим двуногим. В то время, как их напарники по госгербу Австралии - кенгуру безуспешно пытались взвиться в воздух в пределах своих тесных апартаментов и явно страдали, гедонисты эму, рот до ушей, находились в непреходящей эйфории бездумного бытия.
Ярко размалеванные рогатые головы и шеи казуаров некоторое время служили объектами зингеровских живописных штудий, однако гораздо большим источником вдохновения было для него не вялое и однообразное поведение этих гигантских цесарок, а странная поэтическая легенда австралийцев с мыса Йорк.
Когда-то, во времена сновидений, когда лес еще не был огорожен и люди летали свободно над всей землей и над морем, жил один красивый казуар, который очень любил девушек. Он летал к ним по ночам, вызывая их на прогулку под звездами тихой песней, которую они слышали, когда открывали во сне рты:

Вставай, вставай!
Иди, иди!
Лети ко мне! Лети ко мне!

И когда девушка отправлялась гулять с казуаром, он поднимал ее так высоко над землей, что она переставала видеть свою хижину и забывала язык своего племени, а от забав с казуаром теряла голову и пела, пока небо не светлело:

Лечу, лечу!
Во мне, во мне!
Растет птенец, растет птенец!

И отяжелев, каждая падала на землю, когда взлетало солнце, и лопалась от падения, как спелый стручок. И из ее почерневшей кожи выходили новые люди, но они уже не были похожи на птиц и не могли летать выше деревьев: кузу, сумчатые крысы и летяги, населившие все прибрежные леса и вьющие гнезда из травы.
Однажды казуар летал у самого мыса, где жили большие и сильные люди, умевшие прыгать в высоту до звезд и в длину до черной земли, которая за морем. И он увидел девушку, спящую с широко открытым ртом, и позвал ее, как всегда:

Вставай, вставай!
Иди, иди!
Лети ко мне! Лети ко мне!

И девушка взлетела с красивым казуаром на небо и стала играть с ним так, как играют мужчина и женщина. А братья ее проснулись среди ночи и, не найдя ее рядом, решили, что это казуар сманил ее с собой, выскочили из хижины и, забравшись на деревья, стали смотреть в ночное небо. Глаза их покраснели, и они начали видеть в темноте, но уже не смогли слезть на землю и стали кускусами. Тогда отец девушки кинул в небо белый бумеранг, ударивший казуара по голове так сильно, что пролилась из нее синяя и красная кровь и залила его голову и шею, а на лбу, где ударил бумеранг, вырос костяной рог. И казуар и жена его упали на землю, и, падая, она от страха еще шире раскрыла рот, и яйцо, где рос ее птенец, вылетело на небо. И когда она упала, то не разбилась, потому что уже была легкой, а стала прыгать и звать своего казуара, широко раскрывая рот, и превратилась в лягушку. А казуар, раненный в голову, тоже упал на землю, и отец девушки двумя руками сломал ему крылья, а мать девушки вырвала его яйца и отдала своему самому младшему сыну, младенцу, которого носила с собой, сделала ему украшение к его стручку.
Белое яйцо и белый бумеранг до сих пор появляются на небе ночью, но никогда их нельзя видеть вместе, потому что они враждуют. А казуар больше не мог летать. И поделом ему, иначе скоро совсем не осталось бы на земле птиц, чтобы летать и петь, и все люди стали бы ходить двумя ногами и лить слезы, как мы. Но казуар не оставил своих прежних мыслей и, прячась среди деревьев в лесу, подсматривает за девушками и юношами, когда те играют вместе, и горе юноше, если он заснет после забав в лесу - казуар заберет у него назад свои яйца. Он бегает на двух ногах и, где встретит, ловит лягушек, поющих открытыми ртами.
А между тем в ограде зоопарка остановилось свое собственное время, ничего не желая знать о спящих на другом конце света австралийцах, утративших способность летать, о полужидком времени, текущем молоком и медом в направлении покрытого соленым прозрачным панцирем мертвого моря, и о легком, бессмысленном времени, пролетающем над стеклянным гробом отравленной ядом западной пропаганды Белоснежки, увлекая в своем неудержимом потоке стаи пернатых, мчащихся с севера на юг и обратно, едва успевая присесть на чемоданы.
В саду ничего не меняется, и пеликаны продолжают кормить птенцов собственной печенью, какаду в деланном изумлении веером раскрывают хохолки, а воробьи и синицы все так же подбирают остатки, не требуя большего счастья и всегда оставляя цесарю цесарево.

Залетная птица

Двумя годами позже в городе бессмертных появился Ники Печер, влетевший в студеный сибирский декабрь прямо из австралийского лета. Отпрыск боярского рода Печерских, загорелый, как метатели бумерангов в резервациях, смотрел на все окружающее широко раскрытыми изумленными глазами дикаря, но, в отличие от иных графских потомков с Потомака, прилично изъяснялся на языке спугнутых с дворянских гнезд предков. Этому визиту предшествовала длительная переписка, затеянная юннатом Зингером, у которого при слове Австралия пульс вырастал до ста двадцати, поскольку весь этот островной континент представлялся ему одним большим идеальным зоопарком, отделенным от остального мира солеными водами Стикса.
Юннат Зингер не только стал в короткое время непререкаемым авторитетом в области сумчатых и яйцекладущих, перемолов гору литературы, но также использовал в целях иносказания орнитофауну Австралии, распространив по всей школе следующие возмутительные стихи.

Послание к австралийским птицам

Райские пташки свихнулись на воле!
Долой лофориновы тары-бары!
Примите таблетку от головной боли
И слушайте глас идейно-выдержанной кукабарры.
А если вы какая-нибудь птица-лира -
Смените пластинку, нужна другая!
Спойте нам что-нибудь о программе мира,
Берите пример с товарища попугая!

Больше всего Ники Печера потрясли два природных феномена - матушка-зима, ковавшая ледяные по-над речкою мосты и при деятельном участии Эдуарда Хиля солившая снежки в березовой кадушке, а также непривычное для учащегося мужской школы британского типа изобилие девиц, девок и девочек, постоянно находившихся на расстоянии вытянутой руки.
- У нас в Острэлиа, - говорил он с глубокой болью, - девочки очень нелегко найти, - чем вызывал полнейшее недоумение своих западносибирских сверстников. - Я хотел бы дальше жить в Острэлиа, но привезти там русски снег и девочки.
Печер вел подробный дневник путешествия на русском языке, делая ежедневные записи на сон грядущий и давая их Зингеру для прочтения и исправления ошибок. В тот день, когда он посетил среднюю школу № 10, в его дневнике возникла следующая правдивая запись:

26 дек. Утром было совсем холодно, 28° селсиум на термометр. Зингер и его друзя решил сегодня ити на школа. Он говорил своим учитлям привезти тоже меня на уроки. Мы опоздали около десят минуты. Интересно: сегодня всем разрешило не оставлять шубы в клок-рум, и ити так в класс от мороз. В класс у Зингер я сосчитал 23 малчики и 16 девочки. Первы урок был литератур, на тема: Достоевски, образ кто-то Дездригаево, отвечала девочка Каломеец (Зингер говорит: очен плохо) чорное волосы и хороши вид, как многое девочки в класс. На брейк было много, которы знакомилис со мной. Мальчик Перевосчиков хотел мои часы как совенир. Потом два урока - инглиш. Учител Огурцова имеет произнесение как англичейка. Она хотела меня много говорит для класс. Понравилас девочка Гесина: очен высокая и милого вида. Девочка Любомирова луче на фото у Зингер, чем в жизни. Потом Зингер и его друзя Мелонов и Такачук сказал, что хватит сидет в школа, позвали Кунсман, Варшавски и Вакич из другие классы и ушли в дом Кунсман, где не были родители. Там много было разны разговоры, которы я не все понимал. В дом Зингер мы шли через дворы и в одно место пять мальчики сказали что бы мы дали им денги. Интересно: Зингер дал 10 копеек, и я есчо 20, и он сказал что больше нет, и они дали нам ити. Они много говорили руганье и нехорошие слова.

Перед сном и сразу же по пробуждении Ники Печер принимал какие-то мудреные капиталистические витамины в мягких капсулах, пока побывавший в гостях Ткачук не упер втихаря всю упаковку, уверенный, что это, несомненно, наркотики для домашнего употребления. Впоследствии он сознался в содеянном, с горечью сообщив, что сожрав за раз пять капсул, не поймал никакого кайфа, кроме повышенной температуры и острой чесотки.
Гражданин зоогосударства побывал, конечно же, с официальным дружественным визитом и в новосибирском зоопарке. Надо признаться, что бывший юннат Зингер впервые испытал чувство смущения и даже стыда за скромный сад своего детства. Сопоставление полугектара, обнесенного утлым заборчиком, с целым континентом площадью в семь миллионов семьсот четыре тысячи квадратных километров действительно порождало самое жалобное ощущение. Однако положение спасали белые медведи. Ники Печер был потрясен сверхъестественным сочетанием подлинных белых медведей с аутентичным холодом.
- У нас в Таронга-парк тоже ест поларны медведи, но они чувствуют много тепла, - объяснил он. - Кроме это у наши медведи очен много место, такое место, как вес этот парк. Это плохо. Мы не можем их видет так хорошо, как здес.
Тут же, словно в подтверждение этих слов во славу сближения между субъектом и объектом наблюдения, самый корпулентный из медведей плюхнулся в бассейн, находившийся прямо в клетке и едва превосходивший само животное по объему, в результате чего не менее кубометра ледяной и воняющей рыбой воды было выплеснуто на стоящего в нужном месте австралийца. Это происшествие помешало продолжению полярной экспедиции, так как насквозь мокрого Печера пришлось срочно эвакуировать на такси, пока он не превратился в ледяную глыбу.
В зингеровской квартире в эти годы жил волнистый попугайчик Питер, рожденный в Сибири от лабораторных потомков вредителей австралийских садов и огородов. Несмотря на все усилия он так и не научился говорить на человеческом языке, предпочитая стрекотать наподобие кузнечика-переростка. Он сразу же, вероятно почуяв своего, необычайно привязался к гостю и, стремясь привлечь его внимание, заходился в самых надсадных и трескучих трелях, когда тот был поблизости. Но ничто не помогало - Печера волновало лишь то, что было связано с зимой или с девочками, поскольку всего остального, включая попугаев, в Австралии было достаточно.
Зингер продемонстрировал ему фотографию из журнала "Крокодил", запечатлевшую группу худых, понурых людей, получающих благотворительные консервы, к которой прилагался сатирический стишок:

Средь пропаганды фальшивого грохота -
Вот тебе на:
Жалкая банка простого гороха-то
Ох, как нужна!
Рай австралийский, почти показательный -
Вот он каков!
Жаль, что не очень вкусна и питательна
Пища богов.

- Это - бедные, - ничуть не развеселившись, заметил Ники. - Но вообсче писча в Острэлиа много вку'снее, чем у вас. Вы не имеете так много хороши продакты. В Острэлиа всё много луче, но нет русски снег и девочки.
Ради утоления первой страсти дорогого гостя была предпринята поездка на Обское море. Электричка, почти пустая по зиме, следовала по привычному маршруту, оставляя позади занесенный снегом Новосибирск-Южный, как всегда со страшной скоростью проносясь по Перегону Смерти, дребезжа на мосту через речушку Иню, приветствуя протяжным гудком Матвеевку и подцепив на Сеятеле одинокого лыжника из института физики твердого тела, опаздывающего к тарелке щей. На заветной платформе прогульщики вылезли из вагона в ватную тишину спящего в снегу пляжа.
- Смотри, Николаша, какой простор! - адресовался к Печеру Кунцман. - Столько драгоценного снега ты еще в жизни своей не видел. Копи впечатления! Вернешься в свой доминион - будешь кенгурям рассказывать.
- Очен красиво! - восторгался гость.
- А летом здесь, представь себе - весь пляж до самого Бердска девками усеян, как прыщами! - подогревал австралийца Милонов. - И все в купальничках, с ума сойти!
- Да, недосмотрели городские власти, - посетовал Зингер. - По случаю зарубежного визита могли бы устроить в какой-нибудь проруби показательное ныряние моржих.
- Как это моржих? - не понял Печер.
- Моржами называют таких отмороженных, которые во имя здоровья купаются на морозе, - объяснил Зингер. - У нас это очень популярно.
- И девочки тоже купаются? - недоверчиво спросил Печер.
- Ясное дело! - заверил его Милонов. - В основном девочки и купаются. Им это особенно полезно для скорейшего полового созревания.
- Пора подсогреться, - подал идею Варшавский. - А то мы все простудимся и умрем. Вакоч, доставай пузырь.
Из скромного школьного портфельчика явилась на свет бутылка зубровки, а следом за нею плавленые сырки - утеха выпивохи, городская, бывшая французская, булка и банка дефицитной ставриды, состоящей из шкуры и костей рыбы в томате.
- Давай, ваш светлость, для сугреву! - протянул гостю бутылку и сырок Вакоч.
- Нет, спасибо, - отказался Печер, осторожно понюхав зубровку. - Это, кажется, не вино.
- Но и не бензин, друг милый! - заверил его Милонов. - Давай, давай! Будет потом, что рассказать. Это - часть туристской программы. В России пьют из горлa, так полагается.
- Очен не вкусно, - жалобно заметил Печер, сделав глоток.
- А ты не прислушивайся, главное - это действие! - подбодрил его Вакоч. - Кусай булку.
- Зато очен много красиво. Это снег - русски природа. Это зима.
- Между прочим, и правда нехуйственно, - заметил Милонов. - Особенно если подкирнуть. Но скажи мне, князь, правда ведь тоскует душа без девочек?
- Здес нет девочки, - подтвердил Печер.
- Когда-нибудь я сюда и девочек завезу, - пообещал Зингер. - Устроим танцы на снегу... всему свое время.
Обратно ехали нагулявшиеся, наглотавшиеся свежего морозного воздуха, разомлевшие от лепоты и спиритуоза.
- Так много снег, - в полусне повторял Ники Печер. - Так много белы чисты снег...
Перед самым отлетом австралийский гость оказался в самой гуще девочек. Боря Клячкин по наущению новых друзей Ники специально пригласил на свой день рождения колоссальное количество представительниц прекрасного пола, и в его малюсенькой квартире невозможно было сделать и полушага, чтобы не наскочить на какую-нибудь девочку.
Ники Печер, глядя на все ошалевшими расширенными зрачками, забился в какую-то узкую стенную нишу и ни за что не соглашался ее покинуть. Не помогали ни настойчивые приглашения на медленный танец, ни соблазны щедрого западносибирского стола. Экстравагантно одетый Зингером по случаю торжества, сияя пронзительно синей водолазкой, перевязанный оранжевым шейным платком, больше всего был он похож в тот вечер на зимородка, загнанного в ловушку разгоряченными охотницами-амазонками под водительством Дианы Любомировой. Таким образом, распластавшись по стене и глядя как безумный на находящихся в каких-то сантиметрах от него, а иногда и задевающих его своими горячими телами девочек, и провел он весь вечер, пока заливался зарубежной эстрадой магнитофон, самородок Гутя из соседней квартиры демонстрировал карточные фокусы и хозяин дома, фотографируя на память, ослеплял всех электровспышкой.
- Это немного очен много девочки, - хрипло сказал он Зингеру, когда они отправились домой, выйдя из атмосферы угара на сухой мороз улицы Дуси Ковальчук. - Они немного дики, не как в школа. И немного очен близко...
А вскоре Ники Печера и его мам провожали в Толмачовском аэропорту. Райская птица улетала сперва в Москву, потом в Лондон, а потом - на юг.
- В Москве не забудь побывать в мавзолее Владимира Ильича Ленина, - сказал ему на прощание Зингер. - Это очень важно посмотреть в России - зимняя сказка о мертвой царевне-лягушке, впавшей в анабиоз, и семи богатырях-караульных. Не пожалеешь.
Стальная птица Ту-104, сработанная из какого-то очень легкого сплава, с нашлепками "Аэрофлот" на боках, разбежавшись на тщательно очищенной ото льда полосе, взвилась в белое небо.
Прощай, залетный! Жили мы многие годы в своих снегах, не видя того, что ты, райский пришелец с островного континента, открыл нам: сияние нашего снега и девочек-снегурочек, закрывающих глаза и видящих тебя, несловленная синяя пичуга. Миры замыкаются в себе, всемирные истории раскручиваются обособленно, смелые флотоводцы открывают материки, и они закрываются на учет, на обед, на бессрочный тихий час. Все учтено, но осталось какое-то смутное чувство недо... чего, чего? Не потому ль так часто чрезвычайно мы замираем, глядя в небеса? Под крылом самолета о чем-то молчит белесое море тайги, и девочки глядят из-под руки. Швед с пропеллером обещал вернуться, австралиец промелькнул и исчез.

Миметизм и другие ухищрения

Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь вечная. За него и держись, как песня велит! Кто его знает, когда еще леопард возляжет с козленком, а если и возляжет, то поди предугадай, какие монстры от этого расползутся по земле. В древнем Китае все еще более или менее удачно сложилось, когда лев возлюбил золотую обезьянку и родились у них смешные собачки-пекинезки. А у нас-то хрен разберешь! Так что, более даже натуральной представляется вечная борьба и естественный отбор. Там, за оградой, один поедает другого за милую душу, не трудясь обождать немного, пока жертва успеет худо-бедно приспособиться к условиям обитания. И оттого бежит дитя малое тринадцати лет каждый Божий день в сад, чтобы водить молодого медведя и оделять мясом львов, доколе не приучились они есть траву.
"Некоторые животные находят для себя выгодным, - утверждает приметливый Зеленин, - уподобляться по окраске и форме не каким-либо предметам мертвой природы, а другим животным, более сильным, чем оно, и таким путем, надевая на себя маску более внушительного вида, спасаются от преследования врагов. В большинстве случаев цель такого переодевания животного заключается в том, что, воспользовавшись маской другого животного, в каком-нибудь отношении страшного и опасного для его обычных преследователей, оно таким образом пытается спасти свою шкуру". Привычка - вторая натура, сохраняющаяся и в условиях неволи. Сколько волка ни корми баснями, он не перестанет дрожать за свою овечью шкуру.
Львы притворялись более всех прочих, исполняя роль великих и ужасных звериных царей. Самый старый носил, подобно эсминцу, имя Счастливый, ибо один из всего помета выжил во младенчестве, был искусственно выкормлен козьим молоком и продолжал влачить существование, сбившись со счета лет и отпрысков чресл своих, зависнув в безвременье зимнего сада. Это синильное существо, потерявшее зрение и боoльшую часть зубов, всех пережившее, все забывшее, не забывало только об одном - о поддержании своего карнавального образа. Три-четыре раза в день Счастливый рычал. Юннат Зингер, недоумевая, пытался понять - к чему все это, что заставляет дряхлое животное напрягать слабеющие голосовые связки, оглашая окрестности раскатами неподдельного грома, от которого в ближайших к зоопарку домах дрожали стекла. Ведь трудно предположить, - думал он, - что прикинувшийся царем подает таким образом сигнал к штурму собственного зимнего дворца, пока его молодая, полная сил супруга Аврора дремлет на вечном приколе, а временные олени, бараны и кабаны жмутся к яслям, опасаясь, что их время кончилось. Вопрос этот мучил юнната очень долго, и ответ пришел внезапно, подобно молнии озарив таившиеся во мраке львиной психики тайны. Гостя в городе святого камня, юный натурфилософ отправился рисовать гипсовые подобия античных статуй в гробнице академии усопших художеств и, натолкнувшись в одном из закутков на бюст Зевса Отриколи, внезапно прозрел в отливке с римской копии греческого оригинала маску, навечно слившуюся с костлявой фигурой Счастливого. Перед юннатом была знакомая физиономия с развесистой гривой, переходящей в бороду, с мясистым носом и незрячими глазами, мужественно обращенными из-под тяжелых надбровных дуг ко внешнему миру. Старый лев разыгрывал из себя античного громовержца, производившего на гераклов прошедших эпох куда более внушительное впечатление, чем дикие кошки.
Аврора, жаждавшая не трепета, но любви, миметировала под буланую кисоньку, по рассеянности не переставшую вовремя расти. Авроре можно было почесать шею или погладить лапу, не слишком рискуя остаться калекой. Она была единственной львицей, встреченной Зингером за всю его недолгую жизнь, которая обожала сворачиваться клубочком и даже пыталась урчать, что, впрочем, не вполне ей удавалось, и производимые ею благостные звуки можно было скорее назвать сопением.
Человеки также нередко косят подо львов, присваивая себе львиные имена, культивируя волосяные приборы и обзаводясь титулами, если и не монаршими, то хотя бы графскими. Наиболее сильное впечатление на юнната Зингера произвел некий умник, попавший в соседнюю всемирную историю под именем Льва Африканского, в результате чего его надгробный литпамятник был украшен точно такой же табличкой, что и клетка Счастливого.
Эдвин с пробивающейся гривкой и совсем юный Цезарь в то время еще не научились изображать из себя ничего кроме того, чем в действительности являлись, так что всяк мог немедленно сообразить, что перед ним находятся типичнейшие львята. Это были бесхитростные существа, воспринимавшие карнавал жизни попросту как мясоед и в полном соответствии с прямым значением этого слова стремившиеся запихнуть в себя как можно больше дефицитного продукта. Напротив зоопарка, в крытом павильоне колхозного рынка, товар гораздо худшего качества предлагался омраченным заботой домохозяйкам по цене, в тяжелые дни достигавшей пяти омытых кровавым потом рублей за кило. Не удивительно, что зрелище львов, тигров и прочих праздных хищников, слизывающих своими большими, шершавыми, как наждак, языками огромные порции народной мечты, вызывало живую реакцию посетителей.
- Это им откуда же мясо берут? - недоумевала одна дама. - Ведь не с рынка же! Никак из Москвы привозят...
- По-моему, это - позор! Просто волосы дыбом становятся! Их надо заснять в "Фитиль", чтобы все видели, куда наши продукты спускают! - возмущалась приличного вида пенсионерка. - Всё псу под хвост, во Вьетнам, на Кубу или зверью поганому! А я сорок пять лет спину гнула, чтобы теперь морковными котлетами внуков кормить!
- Та не журыс, хражданочка! - успокаивал ее дошлый мужичонка в барашковой шапке. - Це ж не корова, тай не свыння. Воны, казав мине зять, верблюдoу на це дило пускають.
Граждане, естественно, не могли принимать участия в трапезе не знающих забот обитателей райского сада, в отличие от писклявой птичьей шпаны, слетавшейся со всего района обедать у зверей. Синицы, нуждающиеся зимой в скоромном, не очень опасались царского гнева, сновали в львиных клетках, отщипывая от кусков мяса свои крохи. И пташки Божьи получали свое, и львенок Цезарь не лишался монаршей доли. Такое сосуществование располагается на грани между симбиозом и паразитизмом и отражает очень характерное для живых существ стремление находиться поблизости от престола или, как говорили в старину, от стола.
Но гораздо более простым и доступным всем жителям города новой Сибири способом преодоления голода являлась зимняя спячка. В природе в это состояние обычно впадают подкормившиеся с осени бурые медведи, но тогда речь идет уже о полной отключке с залезанием в берлогу и понижением температуры тела. От таких крайних мер горожане по большей части отказывались. Даже нагуляв достаточное на двух топтыгиных количество жира, они не решались занять пассивную позицию и ждать милостей от природы. Но, сохраняя внешнюю подвижность, они пребывали в состоянии приятной, непреходящей, как сама зима, полудремы, перенося спячку на ногах. В отличие от австралийцев далекого прошлого, живших в сновидениях, эти удивительные люди всегда грезили, бодрствуя, сдавая нормы ГТО и соревнуясь на телеконкурсах спортивных семей - кто быстрей и кто сильней, собирая в цехах телевизоры "Изумруд", за что люди ценили их труд, производя несметные киловатты электроэнергии и борясь с бюрократической волокитой, решая проблемы воспитания, лечения и питания и украшая Затулинский жилмассив, чтоб стал он зелен и красив. Легко заметить различие между сновидением и грезой. Первое, свойственное австралопитекам и медведям, является почти полным эквивалентом художественного кинофильма с сюжетом, доступным пересказу. Вторая же предполагает полную размытость границ и представлений и характеризуется убежденностью грезящего в твердости его двуногой позиции.
Чего искал малолетний юннат Зингер в своем огороженном саду, о чем грезил? Не о том ли, что природа, прислонясь к его плечам, откроет свои детские секреты? Да и сам я, с такой подозрительной легкостью пробравшийся внутрь, и снова без билета, на что надеюсь, предаваясь по врожденной привычке кисло-сладким грезам о потерянном времени в компании бородатых мальчиков и лысеющих девочек? Видно, горбатого краше в гроб кладут, припудривая и наводя всяческий марафет в стиле Жана-Батиста Греза - глазки закачены к небу, батистовый платочек стыдливо прикрывает волосатую грудь. Кто это летит, как облака и как голуби к голубятням своим? Облаком, сизым голубем - это мы, товарищ Исаев. А вы, позвольте спросить, не г