Нам внятно все

В 1949 - 1954 годах папа (Л. А. Мазель) изгнанный из Московской Консерватории за "космополитизм", профессорствовал в Институте Военных Дирижеров. Институт был в ведении Министерства Обороны (а не Высшего Образования), и его волевой начальник, генерал Иван Васильевич Петров, воспользовался случаем украсить свой штат отборной группой лиц еврейской национальности. (В те же годы в нашей средней школе № 50 историю преподавал некий Зиновий Михайлович, по прозвищу, естественно, Зяма, - доктор наук, уволенный из Института Государства и Права и таким образом на собственном опыте испытавший взаимодействие этих юридических категорий.) Менее удачливые изгои были трудоустроены в провинциальных консерваториях, куда выезжали на преподавательские гастроли без отрыва от московской прописки. Но речь пойдет не столько об этих малой и средней диаспорах, сколько о встречной миграции монголов.
Монголия, утратившая со времен Чингисхана доминантное положение среди стран соцлагеря, не была, однако, освобождена от внесения в его коллективную боевую мощь своей скромной лепты, и ее вооруженные силы нуждались в музыкальном обеспечении. Посредничество между Западом и Востоком, волновавшее еще Киплинга и Блока, выпало на долю консерваторских беженцев. Взаимопонимание было затруднено культурными и языковыми барьерами, но наступало.
... - В последние годы жизни Бетховен оглох, ушел в себя, был одинок...
Монгольская группа выслушивает эту печальную повесть в недоуменном молчании. Возможно, потеря слуха не кажется им экзистенциальной катастрофой.
- Он оглох, - повторяет профессор, - ушел в себя, у него осталось мало друзей, не было любящей женщины, он был очень одинок...
Все напряженно молчат, но вдруг лицо одного из слушателей озаряется улыбкой узнавания - он нащупал логическую цепочку, понятную любому кочевнику.
- Одинокий - одиногий - один нога! Один нога - никто любить не будет!!
В другой раз излагается сюжет "Кармен" и тоже падает, как в вату. Добросовестное внимание слушателей держится на исходной настороженной ноте, не только не получая финального разрешения, но, по-видимому, не вовлекаясь и в завязку. Драма любви, ревности и смерти почему-то не берет монголов за живое. Но вот наступает просветление:
- Товарищ профессор! Я понял!! Он был женщина!!!
В монгольском языке категория рода отсутствует не только у глаголов, как, скажем, в английском, но и у личных местоимений; "он" и "она" - одно и то же слово. Поэтому интеллектуальный прорыв неизвестного номада не уступает западным прозрениям в области гендера, о которых у нас тогда еще не знали девы. (Сегодняшнего американского первоклассника не поставил бы в тупик и Кармен-мужчина. Впрочем, по линии эротического дальтонизма монгольские духовики оказываются в почетной компании Льва Толстого, вычеркнувшего из своего массового издания чеховской "Душечки" нежные прикосновения к героине мужчин, но не женщин.)
Темнота монгольских студентов была предметом шуток и на филфаке МГУ, где я учился несколькими годами позже. Но в начале 90-х, разговорившись в самолете с соседом - американским геологом, летевшим в командировку на Восток, я услышал, что в его опыте монголы своей динамичной организованностью дадут русским сто очков вперед, так что феномен Чингисхана не представляется ему загадочным. Загадочным остается феномен русской души и партийной диктатуры, неустанно занятой отбором кадров, но не застрахованной от отдельных срывов.

Хум хау

Все зависит от точки зрения.
В "Лос-Анджелес Таймс" недавно был забавный обмен репликами. По поводу материала о владельце петуха, будившего соседей, одна читательница пишет, что она спит как раз очень крепко и на будильник, будучи глуховата, не реагирует. Она спрашивает, где можно купить петуха. Дамочка избирает роль мучителя столь невинным образом, что закрадывается сомнение в подлинности сюжета: очень уж ловко моральная глухота корреспондентки мотивирована физической. Вспоминается ворошиловский стрелок, недоумевавший на Пушкинской площади, почему памятник поставлен не тому, который попал.
Подоплека подобных ракурсов может быть самая серьезная. У Окуджавы есть стихотворение "Храмули", про "серую рыбку с белым брюшком". Сначала она изображается "счастливой подковкой", которая "шевелится… в движении чистой струи", но в конце концов ее съедают. Вот как это подано:

Представьте, она понимает призванье свое /…/ ей клятвы смешны, / с позолотою вилки смешны, / ей теплые пальцы и тихие губы нужны, / ее не едят, а смакуют в вечерней тиши, / как будто беседуют с ней о спасенье души.

Рыбке вменяется полное понимание ее ритуальной роли в "нашем" спасении.
В рамках христоподобной трактовки Пушкина Дантес играет ту же роль, что Иуда в евангельской истории по Леониду Андрееву. Призвание Пушкина/Иисуса - быть принесенным в жертву, а Дантеса/Иуды - ему это устроить. "Стрелял, стрелял в него этот белогвардеец, и раздробил бедро, и обеспечил бессмертие!.."
Христос, кстати, не всегда выступает в страдательной роли. Разъясняя американским первокурсникам заглавие "Бесов", я начинаю с пересказа его евангельского источника:

"[В]стретил Его человек, одержимый бесами… и в одежду не одевавшийся… [М]ного бесов вошло в него. И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну. Тут же на горе паслось… стадо свиней, и бесы просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы… вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло… Пастухи… нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме" (Лук. 8: 27-36).

Тут все хорошо - и забота о пациенте, вплоть до его туалета, и доброжелательность к бесам, хотя не совсем ясна разница между непосредственным низвержением в бездну и отправкой туда в свином обличии. Беспокойство в американской аудитории вызывает неспровоцированная жестокость по отношению к свиньям. Отвечать приходится в том смысле, что, согласно иудаизму (а Иисус, напоминаю я, был иудеем, "время было такое"), свиньи - твари некошерные, так что туда им и дорога. Тем более, Иисус лишь идет навстречу пожеланиям бесов. Еще эффектнее было бы, конечно, если бы просьба исходила от свиней...
Американцам с детства прививается априорная любовь ко всему живому, в том числе к вредителям, даже крысам; исключение составляют тараканы и киношные злодеи, the bad guys. Сознание неприкосновенности животных сочетается с неосведомленностью о Библии - ввиду тщательного отделения церкви от государства и, значит, школьного образования. Нести слово Господне в класс выпадает мне, советскому иммигранту, атеисту и выходцу из на редкость жестокой культурной среды.
Жестокостью была пропитана вся советская культура, включая нон- и полу-конформистскую, например, любимые мной кинематограф Эйзенштейна и дискурс структурной лингвистики. Я осознал это далеко не сразу, ибо горячо разделял экзистенциальный пафос структурализма - желание именем Науки жестко перечеркнуть пошлости официального гуманизма. В обстановке противостояния трудно было отдать себе отчет в глубинном сходстве структуралистской "железности" с марксистско-ленинской. Вообще, семена жестокости легко перелетали с одного цветка на другой.
Среди культовых текстов послесталинской эпохи был французский фильм "Фанфан-Тюльпан", с Жераром Филиппом и Джиной Лоллобриджидой (1952; к нам он дошел несколько позже). В одной особенно запомнившейся сцене

Фанфан-Тюльпан с приятелем пробираются в королевский дворец и оказываются под столом, на котором главнокомандующий разворачивает перед Людовиком XV план сражения:
"Ваше Величество, правый фланг я расположил на левом фланге". - "Понятно. А… левый фланг - на правом?" - "Левый фланг я, с позволения Вашего Величества, поместил в центре". - "А-га. А центр, значит, на правом фланге?" - "Совершенно верно, Ваше Величество". - "Ну, что ж, диспозиция довольно-таки коварная. А что… неприятель?" - "Неприятель не возражает. Обещаю Вам не менее десяти тысяч убитых".
В это время в другом конце залы раздается шум и появляются стражники с алебардами. "Что вам нужно?" - "Ваше Величество, во дворец проникли двое неизвестных…" - "Вот и прекрасно. Найдите их, поймайте, повесьте - и не смейте мне надоедать!" Двое неизвестных под столом переглядываются.

Отзвук этого эпизода слышится мне в другом культовом фильме, уже советском, "Служили два товарища" (1968), где утомленная гражданской войной и, насколько помню, нанюханная комиссарша латышских стрелков (Алла Демидова), недолго думая, приказывает расстрелять приведенных к ней героев фильма (Ролана Быкова и Олега Янковского). От их объяснений она отмахивается: "Хотя бы умереть умейте, как мужчины". В обоих случаях безжалостность подается с иронией и под этой маской смакуется.
Формула "поймайте, повесьте и не смейте мне надоедать" надолго стала моим лозунгом в науке и жизни. Профессиональные результаты, вроде, ничего, житейские так себе. Конечно, все зависит от точки зрения.
… "Хум хау" - из анекдота:

Двое эмигрантов разговаривают, как им кажется, по-английски: "Вич воч [Which watch=Который час]?" - "Cикс клокс [Six clocks=Шесть часов]". - "Сач мач [Such much=Так много]?" - "Хум хау [Whom how = Кому как]".

Сдвиг точки зрения не только назван впрямую ("кому как"), но и спроецирован в ломаную - маргинальную - эмигрантскую речь. Анекдот же, в свою очередь, из кино - из "Касабланки" (1942) с Хамфри Богартом, которую у нас не показывали. Определенно, во всем большевики виноваты.

Народ книги

Я любил смотреть телевизор, Катя нет. Начитанная (как и приличествует "коэну" - потомку Аарона), она отказывалась смотреть даже образовательные программы.
Как-то вечером шла передача о легендарном escape artist'е начала века Гарри Гудини (Houdini).
- Катя, иди смотреть, тут документальная хроника, - кричу я сверху.
- Кончится - расскажешь.
- Катя, скорее, тут кое-что интересное выясняется!
- Ну, что там может выясниться - что он еврей?..
- Как ты догадалась?
- А что еще может выясниться?! Все остальное и так известно.
Оказалось, что Гудини - псевдоним Эриха Вайсса (Erich Weiss), еврейского эмигранта, с еврейской мамашей, позаимствовавшего свое звучное имя у знаменитого предшественника, Робер-Удена (Robert-Houdin), разоблачению магии которого он посвятил одну из своих книг. Он собрал уникальную библиотеку по магии и фокусничеству и завещал ее Библиотеке Конгресса.
В другой раз была передача о Нострадамусе.
- Катя, иди смотреть, очень интересно.
- Когда выяснится, что он еврей, скажешь.
- Уже...
Такое выясняется, как правило, близко к началу, потом герой и сам забывает о своем происхождении. Нострадамус крестился и принял ультракатолическую фамилию ("Богородицкий") ради поступления в медицинскую школу. Литературное его наследие известно - даже моей парикмахерше.
Очередным объектом выяснения стал аббат (!) Лоренцо да Понте, либреттист "Фигаро" и "Дон Жуана". Имя он взял у монсиньора, крестившего его и братьев вместе с отцом, который после смерти первой жены женился на католичке. Моцартовский эпизод был одним из многих в жизни да Понте. Последние три десятка лет он прожил в Америке, где торговал вином и книгами, основал итальянскую кафедру Колумбийского университета и Итальянскую оперу и написал книги по итальянской литературе и "Мемуары".
На телефильм о кровожадных Борджиа я заманивал Катю как художницу - обилием картин и интерьеров, но она держалась твердо. По окончании я спустился к ужину.
- Я, помнится, где-то читала, что Борджиа были из испанских евреев...
- Ну, это ты зарываешься. Ничего такого не выяснилось. Давай проверим.
Я достал две увесистые еврейские энциклопедии - одну российскую, царских времен, другую сравнительно новую, американскую. Борджиа в них не было.
- Это, конечно, не доказательство, - сказал я. - Энциклопедии однотомные. Надо посмотреть в полную. Но если и там не будет...
- Там будет. Полная еврейская энциклопедия тем и отличается от однотомной, что в однотомной евреями оказываются некоторые, а в полной - все.
P. S. Семейству Борджиа не помогла и полная. Это бывает. Даже с выходцами из Испании. Да вот и Лимонову пришлось написать о себе: "Такой интеллигентный нееврей".
Но, что характерно, сбой произошел по ветхозаветной формуле 3+1, обычно (например, в "Книге Даниила") применяемой для особо сильного взлета на четвертом витке. Ссылки на литературу опускаю.

Сексминимум

Уже пару лет я являюсь старейшим членом своего кооператива - как по возрасту, так и по длительности обитания. Американцы очень мобильны: средний срок владения недвижимостью семь лет. И это именно владение, инвестиция, а не проживание, nothing personal, в доме не столько живут, сколько поддерживают его обобщенно-товарный вид в ожидании скорой продажи. За девять лет на моих глазах, как по команде, сменились все жильцы, в некоторых квартирах дважды.
Чуть короче стаж у председателя кооператива (я - бухгалтер), Энн, одинокой, но бодрой, разумной, невредной. Узнав, что Катя художница, Энн заказала фреску для прихожей. В остальном ее квартира стерильно чиста (все белое), в ней никого не бывает, и сексуальная ориентация Энн остается загадкой. Ее внешность, как бы это сказать, схематична - природа, по слову классика, долго над ней не мудрила. В ее резком голосе без нюансов есть что-то мужеподобное, но, судя по всему, из волнующих античных приставок (гетеро-, гомо-, би-, авто-, пан-...) ей больше всего подходит а-.
Власть мы с ней захватили давно, в борьбе с интриганами первого состава. Энн купила свою квартиру у сослуживца, бывшего председателя кооператива, который, несмотря на начальственное положение и мужественную стилистику (именем ему служили инициалы - Джей Би, роднившие с маркой виски), не вынес склок и продал, не торгуясь. Но для старого советского воробья, даже не самого стреляного, американские интриги, будь то на кафедре (я имею в виду свой корнелльский опыт) или в кондоминиуме, элементарны, Ватсон. Склочников я пересидел ("он живо у меня квартиру поменяет"), положительную Энн, взяв на себя бухгалтерию, убедил занять президентский пост, и в доме, наконец, стало тихо.
У себя в фирме аудио- и видеозаписи Энн начальник среднего звена с десятком подчиненных, и звонить ей надо через секретаршу. Тут все, казалось бы, стабильно, как вдруг мы замечаем перемену - она совсем перестает бывать дома. Встает она в 4 утра, бегает, уезжает в офис, но после работы ее тоже нет, а в 9 вечера она уже спит. Неужто, думаем, грянула-таки сексуальная революция? Но тогда почему Энн доступна в воскресенье - самое романное время?
Оказывается, мобильность нашла себе другой типичный выход - career change. Энн надоела роль бюрократки, и она решила переквалифицироваться в консультанты по вопросам семьи и брака. Каждый вечер в будни и весь день в субботу она без отрыва от производства посещает соответствующие курсы, почему и занята под завязку.
Проходит несколько лет, и однажды вместе с кооперативными бумажками я получаю от нее небольшую рекламку - извещение об открытии ею психотерапевтического кабинета (еще один адрес и телефон), пока что в качестве практиканта (intern), под наблюдением более мощно дипломированной специалистки, но тем не менее. Она даже дает мне несколько таких карточек, на случай распространения среди знакомых. Слово psychotherapy выгравировано крупным жирным шрифтом, зато с дружественной маленькой буквы, а под ним, мельче, но без излишней скромности, намечен круг потенциальных клиентов: individuals · couples · families · groups.
Кто к ней пойдет, недоумеваем мы с Катей, когда ее квакающий голос на автоответчике напрочь отсекает всякую мысль об интиме? Время от времени я справляюсь о ее успехах на новом поприще. Она отвечает, что не все сразу, предстоит постепенное завоевание репутации, но в общем она довольна, что последовала внутреннему позыву и нашла себя. Если дело пойдет, она продаст квартиру и купит дом.
- Как она может советовать, не имея личного опыта? - продолжает гнуть свою линию всесторонне развитая Катя.
В ее речи мне слышатся интонации, знакомые по дискуссиям на эстетические темы ("В живописи понимают только художники"). Почуяв угрозу собственной спекулятивной профессии, я занимаю оборону на дальних подступах.
- Исследуют же литературоведы литературу, хотя сами не пишут...
Но Катя настроена мирно. Ей достаточно крови Энн.
- Ну, не пишут, но хоть читают!..

Диагноз

Среди приятелей на родине я слыву ультразападником - "американцем", но, конечно, знаю за собой неизбывные пережитки почвенничества. Я люблю останавливаться не в гостинице, а у знакомых, и вообще привык полагаться на личные связи - будь то в починке компьютера, ремонте квартиры или сборе материала для статьи. Со своей стороны, я исправно устраиваю приезжим соотечественникам лекции, встречаю их в аэропорту, поселяю у себя, кормлю, пою и развлекаю. В одних случаях мне это просто приятно, в других естественна дружеская услуга, в третьих долг платежом красен, но многие можно объяснить только действием незримых клановых уз. Их власть над собой я осознал давно, давно смирился, расслабился и стараюсь получать удовольствие. Бывают, однако, случаи, когда и психология, казалось бы, бессильна.
Начать лучше всего, пожалуй, старыми словесы, по испытанным образцам стилистической корректности. В одном департаменте служил один чиновник... Вообразим себе одну вечно идейную коллегу, сочетающую потребительский нахрап с возвышенной риторикой; без устали морализирующую по личным и общественным поводам; безошибочно бьющую на ваше чувство вины, а пробудив его, требующую новых приглашений, гонораров, транспортных, магазинных и иных крупных и мелких услуг; видящую себя не только научной и политической фигурой, но и интересной рассказчицей, очаровательной женщиной, желанной гостьей. Добавим, для пущего невероятия, что свои проповеди и отповеди, полные ленинского сарказма, она интонирует на ерническом распеве, выдающем знакомство с Бахтиным, Зощенко и Булгаковым. А теперь представим, что она относится к числу ваших старых знакомых и, хотя вы знаете ее насквозь, напросилась к вам на обед, а перед этим на прогулку по городу, в связи с чем в амплуа бедной родственницы вытребовала, примерила и подвергла придирчивой критике ряд предметов вашего гардероба; что за обедом она долго отчитывала вас за неправильное обращение с уважаемым коллегой, а парой дней раньше публично приравняла вашу деконструкцию Ахматовой к поведению провербиального советского мужа, вынуждающего усталую от работы и беготни по магазинам жену саму покупать себе цветы на 8 марта (для нее что Анна Ахматова, что Клара Цеткин, лишь бы шла в дело); что вы, будучи скованы по рукам и ногам законами гостеприимства, с виноватой улыбкой целый вечер сносили все это и вот, наконец, захлопнули за ней дверь.
... - Нет, Катя, не пойму, как получается, что я сам в энный раз приглашаю ее, чтобы потом терпеть ее беспардонность?! - восклицаю я. - Я ведь далеко не ангел. Что заставляет меня так попадаться?!
Катя, как всегда, наготове.
- Мазо-нарциссизм.
- Как-как? Мазо-нарциссизм? Ну, мазохизм еще понятно, хотя вообще он мне не свойствен. А нарциссизм-то мой здесь при чем?
- При том, что ты упиваешься не только собственными мучениями, но и собственным превосходством. Молчишь и думаешь: как я там ни плох, она хуже.
Sigmund, please copy. (Учись, Зигмунд!)

В тисках формы

Мы с Анатолием Найманом сверстники, познакомились в Ленинграде в начале 70-х, не виделись лет двадцать, летом юбилейного 89-го столкнулись во дворике ИМЛИ, и он подарил мне только что вышедшие "Рассказы о Анне Ахматовой" (с зияюще спондеическим о Анне - чтобы, не дай Бог, не получилось о бане). Прочел я их лет через пять, по ходу своей ахматоборческой кампании, и нашел в них не просто ценное военное сырье, а готовый склад оружия, хотя и замаскированный под мирный объект.
С тех пор Найман напечатал уже откровенно скандальное "Б. Б. и другие", где со своим бывшим приятелем церемониться не стал (Б. Б. - не А. А.), так что писать о нем одно удовольствие: все заранее позволено. Тем более, что на мою ахматовскую статью он отозвался полублатным наездом под названием "Витек и Алик". Noblesse, однако, oblige. Затаив в душе некоторую грубость, я решил дожидаться санкций на жертвоприношение Толика непосредственно от Аполлона.
Божественный глагол застал меня погруженным в заботы суетного света на посткоммунистической конференции в Иерусалиме, собравшей, по манию Д. М. Сегала, цвет российской гуманитарии (весна 1998 г.). Заседания проходили при переполненном местной интеллигенцией зале. Выступающие говорили с массивной радиофицированной трибуны несколько сбоку, а в центре высился монументальный стол президиума, за которым располагались председатель и участники данной секции каждый со своим микрофоном; надо всем этим хэппенингом демиургически царил сам Дима Сегал с, так сказать, микрофоном номер один. Для реплик с места имелось еще несколько микрофонов на длинных шнурах, которые по знаку свыше специальные связисты тянули в гущу публики.
Мы с Найманом держались взаимно настороженно, но корректно. При первой же встрече я заверил его, что ожидаемого этического шока от "Б. Б." не испытал, а вот некоторые конструктивные просчеты не мог не констатировать. Этот двойной удар он принял, не дрогнув, и вполне парламентарно заслушал мои соображения.
Вообще, после десятилетнего перерыва я с удовольствием отметил его неизменное изящество, по-прежнему складную фигуру и хорошо сохранившуюся красоту - все еще свежее лицо со все еще светящимися глазами в обрамлении все еще черных волос, - и задним числом снова отдал должное вкусу Анны Андревны. Он появлялся в элегантном вельветовом пиджаке с аккуратными замшевыми заплатами на локтях, за столом демонстрировал отменные манеры, а сразу после ужина вежливо откланивался и исчезал до утра. Заинтригованный этой неукоснительностью, я понимающе приписал ее толково налаженным тайным свиданиям, но высказав свое предположение вслух, получил от застольцев успокоительное разъяснение, что после перенесенного сердечного приступа Найман строго соблюдает режим и диету, какие свидания, ничего лишнего, инфаркт залог здоровья.
Заседания между тем шли своим чередом, пришло время выступать и Найману. Выйдя на трибуну и извинившись, что начнет издалека, он заговорил о том, каким знаменательным событием является настоящая конференция, как долго она готовилась, и как он помнит, как несколько лет назад, когда еще жив был сэр Исайя, он в Лондоне (или Оксфорде?) рассказал ему об этой идее, тот поддержал ее, и вот теперь, наконец... Но тут его в свой микрофон громовым голосом перебил Сегал:
- Этого ничего не надо. Переходите к докладу.
- Я только хотел...
- Не надо, Анатолий Генрихович. Переходите к докладу на заявленную тему. Ваше время уже идет.
После некоторого замешательства Найман, приняв позу неоцененного благородства, приступил к докладу, из которого не помню ничего, кроме уже знакомого внеметрического О - в словах поэт, поэзия, поэтический.
На другое утро мы с Найманом оказались самыми ранними пташками за завтраком, сели вместе, и он тут же заговорил о вчерашнем инциденте.
- Произошло недоразумение. Меня не так поняли.
- По-моему, Толя, вас поняли именно так - в смысле, что вы, вместе с Исайей Берлином и покойной Анной Андревной, а вовсе не Дима Сегал, организовали эту конференцию.
- Ну, эти инсинуации, Алик, я оставляю на вашей совести, - произнес Найман с достоинством, и наш table talk потек дальше как ни в чем не бывало.
А вечером состоялось последнее заседание той секции, на которой выступал Найман, и заключительное слово было предоставлено председательствовавшей на ней Г. А. Белой. Большинство участников располагались в первом ряду, под трибунами; мы с Найманом сидели рядом на крайнем левом фланге. Раздавая оценки докладам, Белая особенно критически отозвалась о наймановском (не исключаю, что из-за "Б. Б."). Найман зашептал:
- Ну, я ей сейчас дам...
- Сомневаюсь.
- Не сомневайтесь, я уже знаю, как я ей врежу... - Он застрочил на листке бумаги.
- Не-а, не врежете.
- Почему это? - он начал кипятиться.
- По причине, которая вам как мастеру художественной формы должна быть понятна...
- Это по какой же?
- По той, что особенностью формы является ее завершенность, замкнутость. - Двумя указательными пальцами я обрисовал в воздухе круг, почти замкнув его, но оставив внизу некоторый зазор.
- Ну, и что?
- А то, что речь, которую мы сейчас слушаем, является в жанровом отношении заключительной, - я, наконец, позволил пальцам соприкоснуться, - и по закону композиции не предполагает никаких дальнейших высказываний. - Я еще раз описал пальцами круг перед носом Наймана и победительно замкнул его. - Вам просто не дадут слова.
- Пусть попробуют, - сказал Найман и всем телом изготовился к прыжку.
Белая, наконец, кончила и стала сходить с трибуны. В ту же секунду Найман устремился вперед, требуя слова, и протянул руку к микрофону. Навстречу ему из-за главного стола поднялся Сегал со своим микрофоном в руках. Найман защитно выставил вперед свободную руку, но Сегал продолжал на него надвигаться. Зрелище их повторной стычки вызвало шум и оживление в публике, когда раздался подчеркнуто членораздельный, усиленный громкоговорителями, все перекрывающий голос Сегала:
- Анатолий - Генрихович - я - вам - ДА-Ю - микрофон!
Раздался общий хохот, в котором потонул наймановский отпор инсинуациям Белой, так что я мог поздравить себя с полным успехом постановки, оставшейся, впрочем, анонимной.
Гордиться ли этим, не знаю. С одной стороны, вроде бы правильно - режиссер умирает в актере, но с другой, получается какое-то трусливое закулисное подзуживание. Тем более, что в свое время подобное обвинение мне уже предъявлялось.
На офицерской стажировке в военном лагере зимой 1959 года филологи подыхали от безделья. Валялись на нарах, слонялись по казарме, пили, пели, доходило до драк. Аркадьев и Баумов схватились с примененеим технических средств - солдатских ремней; на бритых головах пряжки оставляли яркие следы. Я бросился разнимать, и общими филологическими усилиями побоище было прекращено. В дальнейшем по ряду причин именно мне комсомольское бюро факультета вынесло выговор с занесением в личное дело (об этой истории я уже писал). А на комиссии по распределению ее председатель, печально известный декан факультета Р. М. Самарин, спросил с нарочитым безразличием к фактам:
- Жолковский, что у вас там вышло с Баумовым?
- У меня ничего, Роман Михайлович.
- Зачем вы на него полезли?
- Я не лез, Роман Михайлович.
- Ну, не лезли, так подзуживали.
- Я не подзуживал, Роман Михайлович, я разнимал.
- Подзуживал, разнимал... какая разница?! Не подзуживайте, Жолковский, - закончил он на отечески поучающей ноте и выдал мне направление в Пензу (от которой меня спасла лишь причастность к как раз забрезжившему машинному переводу).
Действительно, какая разница? В обоих случаях человек действует со стороны, в миротворческой ли, провокаторской ли, но не героической роли, претендуя, однако, на некое превосходство, в одном варианте явное моральное, в другом - тайное эстетическое. Устыженный этими соображениями, я в дальнейшем старался по возможности "лезть" и брать ответственность на себя; я даже стал перебарщивать в этом направлении, а потом для корректировки табанить в обратном. На Ахматову вот полез с открытым забралом, а с Найманом спрятался за его же спину.
…Вспоминается старинный советский анекдот об иностранном корреспонденте, ранним утром наблюдающем очередь в булочную и драку сумками с хлебом.
- Что, перебои с продуктами? Дерутся из-за хлеба? - спрашивает он у сопровождающего.
- Да нет, хлеба навалом, а это... гурманы, стоят за какой-то особой выпечкой.

Не немецкий, а ненецкий

"Мемуарные виньетки" печатаются, а также вывешиваются в Интернете, и на них поступают отклики.
Некоторые критические, но очень полезные. Так, мне уже указали на ошибки во французском и английском; в Интернете исправил, в книжках исправляю по мере раздаривания.
Одна из бывших жен заявила по телефону претензию, что изображена исключительно в бытовом плане, а она уже четверть века как кандидат наук, в Америке у нее своя компьютерная компания - она и работодатель, и менеджер, и руководитель проекта. Я ответил, что жалобы пожарных на их неправильное изображение в романе - сюжет в советской литературе известный, и конфликт постепенно уладился.
Другая живет далеко, в Париже, и, еще не видев книги, поинтересовалась у заехавшего в гости общего знакомого, есть ли там о ней. Я обещал книгу при случае привезти, а пока просил передать, что о ней есть: ей посвящено слово "почти" во фразе "почти все мои жены готовили хорошо".
Один рецензент ядовито описывает мой юмор как итеэровский, но призывает читателей отнестись к старику-шестидесятнику снисходительно. Другой отмечает опрятную бедность издания и журит за длинноты. Третья отчитывает за признания в былом коллаборационизме. И все хором обличают нарциссическую нескромность автора. Это точно. Но авторство вещь вообще нескромная.
Самый поразительный удар - прямо-таки в спину - настиг меня в родной "Звезде", где уж, казалось бы, можно было расслабиться. В 12-м номере за 2000 год, под занавес тысячелетия, там появилось возмущенное "Письмо в редакцию".
Собственно, Андрей Арьев предупреждал меня еще в октябре, дескать, пришло письмо по поводу твоей пущинской виньетки ("Встречи с интересными людьми") - от самого академика Зельдовича. Я, помнится, удивился, какое дело Зельдовичу до Пущина, тем более что ему вроде бы сто лет в обед; Андрей предположил, что, наверно, биологи нашли к нему какой-то ход. Это звучало правдоподобно, поскольку физика и биология уже давно сливаются в научном экстазе; было даже лестно, что ради меня академики, находящиеся на переднем крае науки, временно отложили обуздание плазмы и ДНК и засели за письмо протеста. Зельдовича я дополнительно уважаю за приписываемую ему фразу: "Большевики пишут слово БОГ с маленькой буквы потому, что опасаются, что если написать с большой, то как бы Он не засуществовал". Я присоединился к мысли, что Зельдовича надо напечатать, и с нетерпением ждал попадания под эту лошадь, но продолжал дивиться, что он забросил занятия физикой и теологией по столь ничтожному поводу.
О предстоящем - а затем уже и состоявшемся, но еще не доплывшем на тихоокеанский берег и мне недоступном - поношении меня Зельдовичем я с удовольствием рассказывал знакомым. Некоторые сомневались: точно ли Зельдович? Да, отвечал я, представьте, сто лет в обед, а взялся-таки за перо. Да нет, говорили мне, он давно умер. Как же умер, парировал я, когда написал, - не с того же света? Это уж было бы слишком много чести!..
В общем, журнал пришел. Оказалось, не Зельдович, а Зельдич. Как говорится в одном анекдоте советских времен, "унитаз не немецкий, а ненецкий, но полный комплект" (Кто не помнит: "Эту палку втыкаете в землю, чтобы не снесло ветром, а этой отбиваетесь от волков"). С передержками, жалобами на диффамацию пожарных и концовкой в традиционном стиле: "Что познавательного вынесет для себя читатель "виньеток"?".
Хорошо хоть Зельдовича от них Бог уберег.