 |
* * *
Что касается любви, то настоящая любовь нечувствительна к слиянию,
т. е. самое тесное общение немногим радостнее разлуки, потому
что, мне кажется, расстояние между двумя людьми настолько непреодолимо,
что не важно уже равняется ли оно годам или минутам, вытянутой
руке, семидесяти ли километрам, трём ли тысячам, или даже смерти
нас обоих и тех маловнимательных свидетелей, на чьём фоне наши
нелепые танцы, наше надуманное отчаяние и наша детская, приправленная
цинизмом, чтоб не сказать снобизмом, надежда… Всё это я пишу сейчас
от имени всех нас или только от имени нас двоих – самых бесчувственных,
лживых, неживых, меркантильных, предающих без сладострастия, по
привычке, симулирующих смерть, ностальгию, талант и оргазм, наркоманию
и сексуальные извращения, прикидывающихся красавцами, мечтающих
о воображаемом былом, бросающих друзей и тоскующих, например,
о потерянной сезон-другой назад зажигалке, грошовой зажигалке
с алой рыбкой на охристом фоне, господи Боже милостивый, до слёз.
Итак, так мы встретились и обстоятельства нашей встречи не нравятся
нам до сих пор, до сего дня, хотя казалось бы, близятся (см. братьев
Гримм) куда неприятнейшие обстоятельства неизбежной и окончательной
разлуки. Бог дал нам бледные и наивные тела, и начнём с этого.
Я не скажу сразу и наизусть, кто рисовал таких Адама и Еву (заблудившиеся
в трёх листьях! Схожие нездоровым сходством – несвежим взором,
одутловатой и неразвитою кистью руки). Но, прервав упоительный
автопортрет – когда мы нарисованы на картонке навечно, а пейзаж
с натюрмортом наперегонки ловят «птичку» из лейки <…..>
– скажу что нет среди смертных никого желаннее нас, нет притягательнее
недоделанной горечи наших тел и души, и мы тем более смертны,
чем желанней, и наш близорукий, отталкивающе беспомощный взор
в момент смерти напомнит взор засыпающего щенка, одинаково карий
у обоих.
Люблю тебя.
(Далее
идёт взятое Анечкой в скобки сомнений. И действительно, очень
напоминающее собой захлёб характерной героиновой патетикой, вплоть
до несвойственных автору оборотов речи. – В. Т.)
Мы ни разу не спали вместе впервые. Мы никогда не предстали пред
Богом – и вряд ли будем. И людьми. Перед Богом и людьми
Что касается
любви… Осень 1998. Дабы дополнить картину: ещё в первый октябрьский
приезд А. вручила покорному слуге 4 исписанных страницы, отрезав
ножницами верх первой. На самом деле, присовокупила она, это тебе,
а не ему… Адрес выбран, кажется, безошибочно. Это мне предназначалось.
Но это о них [в тандеме с Д.С., см. Малое собрание (далее МС),
коммен. к «Твой мяконький рот…»], хотя и не во всём.
Отточие в ромбовидных < > скобках предполагает в данном
случае замену лейки на более точный «термин», типа «мыльницы»
что-нибудь, если я верно понимаю что за «птичку» ловят
пейзаж с натюрмортом наперегонки.
№ 81
<Смерть> на моих погонах
Дрожит как маленький рот
<Сердце> огнём зелёным
Горит и гуляет вброд
Взгляни на меня, я амёба –
Плащ легко облезает с плеч
Я вдыхаю липкую воду
Успевая её поджечь.
Жив брезглив невоспитан
А ну, наклонись надо мной –
Застица едкого дыма
Ёжу глаза я – ой
С каждой затяжкой ой
Я всё больше – ой, ой умеючи: вдох
– ах, я боюсь огня!
Предъяви же мне удовольствие –
Попрезирай меня!
(Оседая на склоны
С губ облетает страх
Маки и анемоны –
Это лишь эхо в горах.)
№ 81. Конец 95 года. Она их «отставила» сразу после того, как
над ними «поработали». В книгу включены не были. Она находила,
что нечего с ними возиться, лишний труд – доводить до ума, будь
то принимая или не принимая во внимание заскорузлых рацпредложений
чуждого по духу пера (Анечке предлагалось «думать» БАБОЧКАМИ!
Чудовищная была мания у товарища!), самоуверенно разрисовавшего
автограф. Последние две строчки – аллюзия на генделевские стихи
из «Посланий к лемурам», А. решила доставить приятные минуты усыхающему
мэтру, вот и явилась «при погонах». А тот ей (по-офицерски, разумеется!)
плащ-палатку пытался влепить в эти строки, причитая: что Тарасов
с нею сделал! Потом Анечка пришла ко мне с изуродованным автографом,
рассказала что и почему, я отреагировал резко: одно из двух, дорогая,
– либо ты блеешь бабочкой и примериваешь генделевские ужимки к
своему плечу, как некоторые беспозвоночные (но сюда тогда не приходи),
либо… Она меня мгновенно перебила, полились признания, переживания
– всклик: только не прогоняй! С Генделевым она продолжала общаться
и дружить (чего не скажешь обо мне), но с его замашками было покончено.
Справедливости ради отмечу: в стихах нач. 90-х у А. тут и там
появляются едва заметные следы генделевских приёмов. Не стоит
преувеличивать, однако: их появление спорадическое, да и не рассмотришь
невооружённым оком.
В < > А. заключала отд. сомнительные в её понимании слова,
иногда даже целый стих. Один такой автограф, сделанный гораздо
позже этого, сохранился. Помню, как предложил здесь в первой строке
не педалировать, заменить на день. Но она не спешила соглашаться,
ей больше сердце тут мешало.
№ 82
Амоба летит! Амоба, привет!
А вы – уходите домой!
Цивилы, долой!
Амоба нам свет принесет! Электрический свет!
Мы все нужны амобе, мы все ее друзья,
а вы бурундуки – и с вами жить нельзя!
Амобу не дадим распять, нельзя амобу обижать!
Четыре якоря горят и шесть ее крылов,
ее зовут Иван Кузьмич – Иван Кузьмич Петров.
(припев)
Мы все готовы, все. Трусы мы постирали,
скрутили косяки, сложили одеяла.
Гряди, Амоба! Мы умылись и поссали.
Мы ждем АмобА, чтобы ты на нас упала.
(голос со стороны)
А что с Тамарой, ёлы-палы?
№ 82. 1994. Как я уже говорил, озорная была девушка. Почему Амоба?
У маленького брата Анечки в игривом детском мозгу родился этакий
догон: Амоба – цивилизация нечеловеческой природы. Любопытен в
этом стишке один момент: мало того, что пришельцев собрались встретить
косяками (подкурить их надо, чего им хлеб-соль!), мало того, что
умылись и поссали (перед тем как… что?), так ещё и с Тамарой что-то
случилось – то ли бьётся, то ли стынет. О существовании сей милой
чепухи никто из лит. окружения А., разумеется, не знал, да и надо
ли было?
№ 83
На немногое вчераъ: я:
ружьем и лесом октябрем и зайцем
лесом нефтяным
Кто помнит потолок ныряя пароход
Тот утро ветра стен чудесный день
А осени архитектура вод вечерних лет?
Звонких охот по топоту костей
Вежливый хлеб тела: завтраки теплых дней
Мутит от запаха мела оловянных моих коней
Деревянных моих солдат
неразменных гостей
Мелких монет нагар
Понизу псов трусца
А в нефтяных глазах слепых ржаных колес пожар
Под моросящим дымом ждет дрожа ладонь ловца
№ 83. 1991. Впервые опубликовано Евг. Сошкиным (Анна Горенко.
Стихи. Иер., 2000. Б-ка журнала «Солнечное сплетение»). Опубликовано,
впрочем, в другом виде, совсем неправильном, о чём ниже. Стихотворение
брошено посередь путей недоработанным, А. о нём просто забыла,
в корпус первого сборника не намеревалась включать, не говоря
уже о втором. Помещать этот набросок в посмертное издание, претендующее
на «сходство с книгой, которая могла быть издана живым поэтом»,
по меньшей мере неразумно.
В первой строке кажущееся опечаткой вчераъ. Твёрдый знак выполняет
функцию утверждения – вчера было что-то ясно обозначено, твёрдо
сказано, тут намёк на услышанное накануне. Сохранился автограф
стих., с которого наш редактор, нет чтоб подумать, перепечатал
не глядя сверху вниз. На листе же первые две строки отделены решительной
чертой от основного текста, привожу их:
Спина слепых прилепится к дворцу
Силкам детским прорех не избежать скворца
Если эти строки и имеют какое-то отношение к стихотворению, то
скорее всего как концовка, пусть приблизительная, но так или иначе
близлежащая к финалу. Создаётся впечатление, что автор разогревается,
а эти две строки должны стать кульминационными, видно, как Анечка
(ещё слишком подвижная, неустойчивая, вся в поиске) ведёт к нужной,
заранее намеченной рифме. Вещь, я бы сказал, незрелая в целом,
хаотичная, видимо поэтому автором оставленная и напрочь забытая
у Даны Зингер. Много позже – через восемь лет – дворец со скворцом
неожиданно всплыли и пластично легли, нашли свой контекст в чудных
строках (см. МС, коммен. к «Я находил старинные слова…»).
№ 84
Какие-то сомнительные тряпки
Пятнистую и жёлтую помойку
Рвут крики недоноска. В наше время
Такие звуки называют песней –
Такая уж у нас архитектура
И поезда метро, и ветер лает
А холодно и воздуха не хватит
Не будет сна, ни матери, ни смерти
Как висельник, я стану свечкой сальной
Зато Господь возьмёт меня на небо –
За то что я пою, как Божий ангел.
№ 84. Февраль 1999. Долгожданная находка. Сохранилось у Иры Голуб
в тетради, на одной из страниц среди её рисунков вписано оказалось,
о чём она не подозревала. Тем не менее, через год после смерти
А. стихотворение нашлось, а ещё через год доехало, наконец, и
до меня. Ира одарила листом, вырвав его целиком. Так что стихи
«оформлены». А, вот, её коронное метро сразу обнаружилось. Нетрудно
уловить здесь всё тот же мотив, лишь регистр другой – спокойное
«ощущение» смерти, знание, чёткое представление о том, что она
совсем рядом, что она неизбежна, она сбудется, и выглядеть это
будет так: не будет сна, ни матери, ни смерти. Сон, точнее сны,
страсть Анечки, что уже комментировалось. На вопрос молодого коллеги
(разница между ними всего шесть лет) мощно ли ей торчится – а
были «хофманы» – она с великолепной надменностью уронила: Сынок!
Я торчу только от двух вещей. Это «чёрный» приход и глубокий сон…
И вот ТАМ, ПО ТУ СТОРОНУ – ни будущей, давно, я бы даже сказал
– с нетерпением ожидаемой смерти, ни потусторонних сновидений,
которые играли решающую, претворяющую роль в жизни. Смерть была
ценностной категорией в миросозерцании А., а начиная с рокового
4 апреля станет (стала) обыденностью… Здесь в её голосе появляются
нехарактерные нотки жалобного слёзного смирения, но в финале их
подминают под себя и доминируют интонации хотя и приговорённой,
но в восторге последних молитв сияющей монашенки. Обращаю ваше
внимание на последнюю строку, меня здесь интересует вторая её
половина. Как Божий ангел. Напомню читателю одну важную деталь.
Речь идёт о предполагаемой А. обложке к своему Шмелю, первой и
единственной собранной ею книге. Рисунок, небрежно набросанный
не очень умелой рукой, внятен и однозначен: ангел, прижимающий
к груди младенца, склонил низко голову к плечу, выражая тем самым
свою скорбь, – ноги ребёнка подчёркуто безжизненно свисают. Он
мёртв. Ср. Песни мертвых детей, в первую очередь концовку пронзительной
мольбы Голема: там обратная ситуация – держать дитя над мертвою
толпой… Оптике без света не бывать, – всё сложилось в итоге, как
в зеркале художеств Рока. Божий ангел. Держит мёртвое дитя… Дело
происходит ТАМ.
Петя Птах, которому Анечка зачастую сразу же прочитывала своё
новое по телефону, вспоминает разговор между ними по поводу этого
стихотворения. Оказывается, оно должно было каким-то образом вплетаться
в задуманную поэму, начало которой опуб. в книге (см. МС, «Я находил
старинные слова…»), по крайней мере, добавил-уточнил он, шла речь
на ТЕМУ. На мой взгляд эта отбитая у безгласности вещь вполне
самодостаточна, она закончена, отвечает за себя «от» и «до», присобачивать
её к отрывку не стоит – от чего как само стихотворение, так и
недоведённая, прерванная смертью поэма только выигрывают. Прямо
на глазах. Интересно сравнить его также со стих. Мандельштама
«Лютеранин» – ритм один в один, найдутся и отдалённые аллюзии.
№ 85
На родине мёртвый бродский
родился сто лет назад
Надо мною крыло сиротства
каждое лето снова
Каждое лето они говорят: готово
Когда тяжелеет тело
давит собственный взгляд…
№ 85. 1999. Набросок. Ещё один из предсмертной тетради. …каждое
лето снова / Каждое лето они говорят: готово / Когда тяжелеет
тело / давит собственный взгляд – не знаю, понятно ли кому-нибудь,
как, впрочем, и начало, но! Отвлечёмся на минуту. В № 12 «Солн.
сплетения» наш редактор Евг. Сошкин попытался «честно» освистать
меня и мою методику комментирования со своего филологического
забора. Открываем его статью «От адамова яблока до Адамова языка»
(кстати, испещрённую посылами «от фонаря», элементарными ошибками
в трактовке и начиненную притязательной чепухой). Читаем в самом
начале: «Хотя как биограф Тарасов отличается крайней нескромностью,
его комментарии в то же время зияют умолчаниями, которые он и
сам… подчёркивает фразами вроде "но тут лучше помолчать –
не обо всём следует распространяться"… Вместе с тем тарасовские
умолчания не имеют ничего общего с деликатными соображениями».
Что, простите? Как это понимать «ничего общего с деликатными соображениями»?..
Действительно есть такая фраза в комм. к стих. За шесть или семь…
в МС на 118 с. Речь там идёт о рисунке, который детально описан.
Господин филолог! По той же, той же самой причине я и сейчас отказываюсь
комментировать это неоконченное стихотворение. И ещё одна твоя,
Евгений, заявочка: «Тарасов не знал, что делать со всем остальным»
(имеется в виду с остальным материалом, в связи с чем и умолчал,
получается). Но сам очень скоро пробалтываешься: «как и подобает
мистическому сюжету», «апокалиптический мир Горенко» и более того:
«в перспективе смерть и вечная жизнь смыкаются». И где! В кульминационной
части собственной статьи! Так ты пришёл к тому, о чём я твержу
на протяжении всех своих комментариев. С пустопорожними, смешно
сказать какими натяжками, пришёл к тому же! – ты хоть видишь,
что ты пишешь: «Кровельным железом смотрит небо» это признак утопического
города?! Это же просто крыши. А вот твоя, похоже, поехала. Пожалуй
только поэтому я заставил себя привыкнуть считать, что простил
тебе эту бестактность – не джентльменский, мягко говоря, выпад.
Разве что не прослыть голословным дабы.
Ожидаемая реакция на статью Е. Сошкина о творчестве Горенко, на
первый взгляд, сильно запаздывает. Тем не менее наш отклик окажется
вполне своевременным, поскольку автор подверг свою статью обширной
правке (почистились!). Отныне новый вариант висит в Сети. Всмотримся.
Вникая.
Сошкин форсирует тему причастности А. Горенко мистическому опыту,
что высвечено ранее (подписываюсь), разумея, при этом, держаться
самостоятельного компаса. Но стрелки его инструмента магнитит,
и тут начинается отсебятина, она буквально наползает. «В последний
период жизни Горенко верила в магию чисел», откуда это взято?
Сошкину известно то, о чём никто из друзей покойной не знал, знали
ровно обратное, она весело смеялась над пристрастием того же Зелинского
к этому. Так что отнюдь не «кодировала» и не «пыталась датировать
свою смерть», а конкретно, однажды, в стих. За шесть или семь…,
указала. Указала небрежно, не утруждая себя уточнениями. Не надо
ставить телегу перед лошадью. Увы, склонный к домыслам автор статьи
способен и на следующее высказывание: «приобщение к психоделикам
как освященному традицией транспорту для странствий души, самоличное
изготовление которого Горенко окружала…» А знает ли Сошкин, о
чём пишет? Ведает ли? Какое такое «самоличное изготовление» психоделиков?
Что за лажу нам тут впаривают? Да если б А. выращивала пийотли
или грибы, не говоря уже о собственной лаборатории для получения
ЛСД и ДМТ, наш убогий Иерусалим был бы преображён, поменялся б
местами с Небесным! Но для какой-такой цели тогда всё это подаётся
вдруг? Объяснение простое: нитками, взятыми напрокат в чудесной
мастерской Мирчи Элиаде, автор с важным видом шьёт свою концепцию.
«Именно в категориях магического посвящения должно быть расценено
стремление Горенко к литературному патронированию младших собратьев
по перу. Такое посвящение помимо ритуального (ни много ни мало!
– В. Т.) унижения неофита в форме безапелляционной критики его
опусов, включало… во-первых, соблазнение иницианта, а во-вторых,
его приобщение к психоделикам как освященному традицией транспорту…»
и т. д. (см. цитированное выше). Усмотреть часть ритуала в резкой
критике по адресу собственных опусов – это надо умудриться. Но
ты, Женя, себе льстишь. Всё это не более чем факт твоей биографии.
Один-единственный факт. Лишний труд распространять этот «факт»,
как и далее перечисленные, на других молодых коллег Анечки. Не
было такого ни с кем. Гордись. Я понимаю, что велик соблазн всё
подряд «расценивать в категориях магического посвящения» – оно
звучит. Однако свойственное ей (что вытекает из твоих слов) «стремление…
к патронированию младших собратьев по перу» – полная выдумка,
высосанная из пальца ради подставного ума. А упоминание в связи
с этим шаманизма (не простого, расписного!) ничем иным, кроме
как фантазмом разгорячённого автора, не назовёшь. Далее следует
коронная фраза: «Пристрастие к наркотикам и тяготение к промискуитету
– оба эти вектора устремлений исходили из одного и того же отчаянного
проекта». За чем следует: «Заключался он в последовательном отказе
от телесности посредством физического рассредоточения, растраты
тела и высвобождения души из обстания плоти». Я готов согласиться
с этим, но при условии, что название проекта СМЕРТЬ и ничто другое.
Что же касается пристрастия и тяготения, то первое, к наркотикам
которое, вещь в общем-то обычная среди богемы. А «тяготением к
промискуитету» можно назвать жизнь доброй половины молодых здоровых
неженатых людей, терминология тут не выручает. Инициационно-просветительской
нагрузки её поэзия не несёт. Дистанцированное прочтение поэзии
Анечки только вводит в заблуждение, а попытки концептуализировать
её творчество приводят к фатальным ошибкам. Проект, повторяю,
СМЕРТЬ, и всё из этого вытекающее. Собственная! Автор статьи сам
признаёт: «Несомненно, Горенко была буквально заворожена идеей
смерти…» – я бы уточнил только: она её переживала. Со-переживала.
В последний период жизни (а это много хороших, подчас, невероятных
стихов) – изо дня в день, перманентно наблюдая удивительные подробности,
вплоть до по-смертных, во снах, о чём говорится мною не в первый
раз (я не трактую, а свидетельствую, они считают что лгу?!). Анечка
действительно феномен, которым не мешало бы заняться корифеям
трансперсональной психологии в том числе, но это не делает из
неё ни шаманки, ни шаманствующей, ни помышляющей о том. Не её
территория. Притянуто за мёртвого осла уши. Прочтение Анечки должно
быть конвивальным. Здесь гораздо больше шансов воссоздать её мир,
не перекраивая его на вынужденно-теоретический лад. При конвивальном
прочтении, особенно в свете сказанного выше, «пыточный» сошкинский
пассаж, а именно – обойма впечатляющих цитат из стихов А., совершенно
теряет обрядовую окраску. Речь в этих стихах о страданиях неразделённой
любви, о кошмаре уникального ЗНАНИЯ смерти, но ритуальность здесь
решительно не при чём. Знание будущего, включая детальное знание
всего ряда событий, связанных с личным, СВОИМ УХОДОМ ЗА ПРЕДЕЛЫ
ЖИЗНИ, и более того – поразительной прозрачности видение целых
сцен (бытовых и не только) из жизни её окружающих(!), последующей
за СВОИМ УХОДОМ, – испытание отнюдь не лёгкое. Но будет стратегической
ошибкой считать, что стихи Анечки «отправляют гадательно-предупредительную
функцию» и что «стихосложение приравнивалось ею к заклинательному
акту». Всё гораздо проще, а с другой стороны – трагичней. Её поэзия
равносильна оплакиванию, это длилось на протяжении многих лет,
а в последние годы (и месяцы) – было выражено особенно остро.
Здесь есть смысл остановиться на смежной стороне проблемы, взяв
поведенческий аспект воплощения в жизнь проекта СМЕРТЬ (а значит:
как ей противостоять, как её принять, как её, казалось бы «знакомую»,
изученную, «встретить», если угодно – как жить при ней, зная обо
всём – когда, каким образом, с кем – и даже: как с ней играть).
Мне видится не только тривиальным, но и ложным в нашем случае
апеллировать к архаике. Гораздо убедительнее будет взглянуть на
всё в киническом ракурсе, обратившись к некоему неокиническому
комплексу жестов, поступков, выходок и заморочек, дискурсу. Да
и свежее. Недаром сама Анечка готова была высмеять, выстебать
и обстебать всё и вся. Её распахнуто вызывающий образ жизни в
неокиническом ракурсе зрения находит куда более естественное объяснение.
Кстати, «неодолимая тяга к совмещению небесной и хтонической семантики»
(замечание Сошкина; на самом деле, один из принципов, принятых
на вооружение в постмодернисткой эстетике. То, ради чего он магико-жреческий
огород городил??!) абсолютно вписывается в общую картину, принимая
в расчёт такое со-положение вещей. Будучи на редкость импульсивной
и эксцентричной, Анечка отнюдь не конструировала, даже цикл стихов
скомпоновать у неё вызывало трудности; она реагировала, чем и
Диоген был грешен. Если что и заботило её в этом смысле (а судя
по всему, Диогена тоже), так это создание мифа, что очевидно удалось
(опять же обоим). В свою очередь, богатый (я)сновидческий опыт
оставил неизгладимый след в творчестве, но поведенчески не был
подчёркнут, она рассказывала о том, но не педалировала. Жизнь
строилась иначе, не по оккультным образцам, – А. настолько жадно
жила, что говорить о какой-либо взятой ею на себя культуртрегерской
или подобного рода миссии просто глупо, не по делу. Её, можно
сказать, не устраивали «идеи» в силу их авторитарности. Скромной
«идеи» не бывает, претензии идеологии – доминировать, подчинять,
завладевать, водительствовать. А вот театрализованная разнузданность
– кинического толка, хотя вряд ли осознанно – вполне была присуща
Анечке. Ведь если вдуматься, – ошеломляющие афинян выходки Диогена
в Академии и на рынке – рынок у них являлся центром общественной
жизни – по сути своей сродни современному акционизму (сравните
для наглядности акции Александра Бренера в середине 90-х). Тут
также нелишне будет вспомнить-указать на её артистичную способность
сатирически, а то и карикатурно изображать ситуацию и людей, описывая
свои приключения, – слушатели веселились. По счастью, эта способность
походя нашла себе применение: чаще в прозе. Верно, что А. себя
растрачивала, – но по совершенно другой причине. Она оттягивалась,
переступая за черту общепринятой морали. Осязаемая в сновидениях
смерть давала ей больше прав при жизни. По крайней мере, так ею
предполагалось. Жизнь ей буквально подсовывала, соблазняя, – не
упусти, изведай, не забывай, каков твой «проект». Она даже спешила
взламывать рамки «морального», идя на откровенные сумасбродства.
«Счастье – это окончательное бесстыдство» (Петер Слотердайк) –
цинично, но точно. Если не этим, то подобного рода размышлениями
руководствовалась А. в последние пару лет жизни. Впрочем, счастлива
была всего однажды, по её признанию: мы по полной программе провели
вместе время, поехав на литературный семинар, устроенный в кибуце
(забыл название). Так и сказала на следующий день: никогда ни
разу каждым сантиметром тела!.. Она любила до безумия…
Право, не очень хочется заниматься вскрытием тела вышеназванной
статьи. Но пройти мимо отдельных курьёзов не могу, душа не позволяет.
До чего только не договоришься в пылу, бывает. Мало того, что
тарелка несупная, она же блюдечко, что следует из строчек А.,
неожиданно намекает Сошкину на процесс варения (головы, которая
забарматывается пророческой слюной, покатываясь по этому блюдечку!),
т. е. на наличие котла, видимо. Мы находим к тому же следующее:
вид вальсирующей Саломеи и параллельного (в унисон) верчения «головы,
покатывающейся по блюдечку», Евгению Сошкину «приводит на память
верчение на сектантских радениях, высвобождающее душу из телесных
оков, или сходное верчение суфийских дервишей»! Ничего себе память!
Я даже устал… А сейчас вот выяснилось, что в НЛО напечатано. Весёлое
явление… Микроанализа. Ладно. Далее натыкаемся на такое: «Горенко…
практически ничего не ела… Из прельщавших ее яств можно назвать
разве что [далее цитата из А.] "небольшие сласти <…>
изюм, например, из карманов, и другие крошки"». Ничего не
понимаю. А. никогда не покупала изюм, не помню изюма ни у неё
дома, ни в её ладони. Но даже если на это обстоятельство не напирать,
вопрос всё равно остаётся открытым: яства, упомянутые Сошкиным,
в каком смысле упомянуты? Это метафора что ли? Коллега, пардон,
либо жеманничает, многозначительно намекая на нечто изысканное,
нам, татарам, недоступное, либо коллеге просто невдомёк – и потому
шепну на всякий случай, – что изюм здесь «виноградное мясо стихов»,
а другие крошки – ништяки будней, сюрпризы бытия, ублажающие подарки,
наряду с поэзией названные небольшими сластями. Вслед за этим
сразу же нечто необъяснимое. Просто диву даёшься. Читаем: «Показательны
также строки "Мне приносит голубь мира / Только воду в рукавах
/ Дайте же кусочек сыра / Выживать на островах", намекающие
на Бена Ганна из "Острова сокровищ"». Автор этих слов
спотыкается на ровном месте. Напоровшись глазом на острова, тут
же вспомнил детство – о, Стивенсон. А мог бы вспомнить и Крылова,
наткнувшись на кусочек сыра, что по меньшей мере было бы всё-таки
последовательней. Ведь это он написал некролог на смерть Анечки
с трогательным названием «Семивороне и Белоснежке». Что касается
островов – тут всё на ладони, для человека, претендующего на понимание
и знание творчества А. Горенко, должно быть проще помидора. Острова
– одна из узловых метафор, в известном смысле магистральная тема
в поэзии Йоны Волах, любимой А. израильской поэтессы. У Анечки
есть стихотворение Из Йоны Волах, в котором появляются острова.
Она её также охотно цитирует в стихах. Сошкин разве не знает?..
Острова – место обитания и, тем самым, выживания – в данном катрене
это, по-моему, очевидно – почему такие вещи нужно объяснять? –
это всё тот же наш с вами (не с вами) Израиль, если угодно, но
никак не отрыжка подросткового воображения. Ловлю себя на мысли
– … … … – прикуси язык.
Я миную рассуждения в духе «райской семантики» (с Августином Блаженным
вприкуску) нашего пылкого исследователя; в целом этот аспект им
освещён недурно. По меньшей мере, тут он ближе к истине, нежели
во многом другом. При всей банальности «открытия». Зато ещё одно
симпатичнейшее недоразумение вызывает улыбку, которую уже с лица
не сотрёшь. Т. е. я действительно рад – не за нашего редактора
– за Анечку. Ибо Сошкин попал в капкан её злой и ловкой мистификации,
как кур в ощип. Немного жаль его даже, потому что в данной, весьма
каверзной ситуации влипли и некоторые убелённые сединами. Что
не удивительно, впрочем. Не буду морочить более голову читателю,
а отошлю его к прозе А. Горенко, к рассказу (новелле?) под названием
Бродский (см. МС). К сожалению, в рамках критического комментария
не представляется возможным привести его здесь. Но ничего. Как-нибудь.
Засим – слова Сошкина: «В прозе "Бродский" И. А. Б.
– тезка Сталина – объявлен грузинским поэтом и превращен в бессмертный,
уже мертвый осиновый шкаф (затем что грузин любил осин), подобно
гр. Толстому из "Представления" Бродского. Здесь же,
в порядке полемики со стихотворением "Натюрморт", затронута
тема реализации вербального потенциала…» Перед нами пример охотника,
сбитого с толку умным зверем, запутавшим след. И охотник ломится
наугад. Ведь он вооружён названием рассказа (ну-ну), а также имя
поэта однажды упоминается, ближе к финалу (в каком контексте при
этом, нашего литературоведа почему-то не интересует). К тому же:
и впрямь «подобно гр. Толстому» из знаменитой поэмы Бродского
некто превращён в шкаф (похоже, что не в книжный, правда), и:
трудно не вспомнить строки из стихотворения «Натюрморт» того же
Бродского («Вещь можно грохнуть, сжечь, / распотрошить, сломать.
/ Бросить. При этом вещь / не крикнет: "Ебёна мать!"»),
натыкаясь в тексте на яростную эскападу Анечки:
УКУСИТЬ ШКАФ
Расколотить сломать
Пока не крикнет не крикнет не крикнет не крикнет не крикнет не
крикнет не крикнет не крикнет.
Всё вроде бы в масть, чего уж там голову ломать, всё и так налицо.
Кроме пустяка – и это действительно смешно! – в тексте нет ни
единого указания, ни единого намёка на то, что «И. А. Б. – тезка
Сталина – объявлен грузинским поэтом». Таковым его объявил Е.
Сошкин, отнюдь не А. Горенко. Для какой, между делом, цели понадобился
Е. Сошкину некий Иосиф Сталин, остаётся без ответа. Обронил между
делом. Демонстрируя диапазон критической мысли как бы?! Весь спектр
ассоциаций обнажая как бы?.. В самом рассказе появляется Иосиф,
но это тощий оранжевый наркоман, с которым у героини возникает
спор на тему единственного стула – кому на нём сидеть. Он, Иосиф,
возникает и дальше под кличкой Осс – распиздяй ополоумевший, известная
личность среди маргиналов Иерусалима, автор кучи плохих (но «дерзких»)
стихов. Нам также сообщают, что обожравшись немеренным количеством
датуры, он трахал всю ночь подушку. Но и он не грузинский поэт,
который тоже, как мы увидим, любил подушку, правда, не нуждался
в допинге. Здесь вырисовывается самое удивительное – автор статьи
«От адамова яблока до Адамова языка» совершенно упустил из виду
наличие прямо названных черт злополучного персонажа. Эти скупые
штрихи к портрету грузинского поэта достаточно выразительны и
говорят сами за себя: Грузинский поэт тоже любил подушку. Гений
и лентяй, он не нуждался в допинге, выпил только из нечистой плошки
менструальное винцо и, припадая на а, повел словесный форплэй.
Поэта заводит речь. Быстро, быстрее, быстро, как только возможно.
О Уленшвили! На каком основании, исходя из приведённой цитаты,
Е. Сошкин решил, что речь идёт о И. Бродском? А непосредственно
перед этими словами у А. находим следующее: Чудо тискать, чем
не сахар… Это цитата. Из Вл. Тарасова (покорному слуге неловко
в сложившейся ситуации, но он потерпит). Другая цитата, обрамляющая
зарисовки к портрету грузинского поэта (из Цветаевой), представляет
собой «ложную» цитату, т. е. хоть и не точную, но безошибочно
указывающую на источник (в отличие от квазицитаты, сплошной обманки).
А ко всему – Уленшвили разве Бродский? Не-ет, скорее потомок Уленшпигеля,
высунувшего здесь язык. Как водится. Да и вообще, А. Горенко могла
назвать Бродского кем угодно, но уж никак не лентяем, тем более
припадающим на а. Тот припадал на кое-какие согласные – молва
гласит, – «р» (или «г»?) например, но припадание на «а» – прерогатива
мАсквичей. Наша слабость, не питерская. И, собственно, главный
вопрос: откуда вдруг у Анечки столь истерически пристрастное,
вплоть до глубокой личной заинтересованности, отношение к умершему
лауреату? Он – я цитирую – как мельница – шкаф, разинувший створки,
отчего бы не сравнить с мельницей? А я донкихот, угрожаю наскакивать.
«Презренный шкафик!» «Посторонись, жалкий, безродный шкафок!!»
Не слишком ли много плещущих эмоций в отношении человека абсолютно
незнакомого, пускай даже почитаемого поэта? Судите сами: …пригретые
грузином бебехи всем нам закатывают сцены. Часто уходят навсегда,
хлопая дверью. Надо же! Нам не хватает только предположить, что
А. Горенко трогала судьба жён и любовниц И.А.Б. или – ещё нелепей
– разборки с и между ними! А вот и совсем атас – любопытный и
немаловажный момент, цитирую (отточия оригинала): ………ожий на хоккеиста
в эдакой-то одежде, и препотешно кудрявый. Нельзя было не смеяться,
это было хуже щекотки, и сдерживаемый смех заставлял меня пятиться
назад, что-то пресерьезно отвечая идиотскому гостю……………………………
Бродский,……………………… конечно…………………… и я тоже…………………… всегда казалось…………………………………
почему? Теперь самое время задать вопрос в лоб: дочитал ли Евгений
Сошкин рассказ до этих строк? Хочется думать – да. В таком случае:
каким образом он их интерпретирует? что он увидел в этой сцене?
кого в ней узнал? Неужели его осенило столь слепительно, что в
идиотском госте, [пох]ожем на хоккеиста… и препотешно кудрявом
он углядел Бродского?! Забавно, конечно, тем не менее очевидный,
неразменный глюк. И на тень с того света вовсе гость не похож.
Зато можно с уверенностью утверждать, что между ним и героиней
(автором) произошёл короткий диалог. В ходе этого разговора было
упомянуто имя поэта – не более того. Но – что за гость такой,
кто он? А также – где ключ к рассказу? Не хотелось бы утомлять
читателя излишними подробностями, поэтому вкратце.
Героиня-автор ревниво выясняет отношения с грузинским поэтом.
Достал он её. Рассказ начинается с признания в покоробленности
с детства, позже и автор научилась произносить коробящие слова.
Весь рассказ, кстати, пестрит мстительными оскорблениями, в которых
затаилась глубокая обида героини. Тут же следует отказ от одного
сорта розыгрыша – в карты, но заканчивается рассказ таки загадочной
игрой в двух вариантах. Рассказ и впрямь закодирован, отчасти
вводит в заблуждение, но тем не менее поддаётся разгадке. Его
название, в частности, это замаскированная яма. В неё провалился
наш критик по самую макушку. Зато есть значимые подсказки – проговорки
вроде такой: думаю в ванной о природе страсти – на что Сошкин
не обратил никакого внимания. Что же касается вещей, о которых
идёт речь в предложенных напоследок автором играх, то это далеко
не какие-то там джинсы, а стихи. (Впрочем, Анечка, милая, я не
претендую на них, не путаю вещей, они твои. И я обожаю в них углубиться,
найти вдруг, прояснить дивную деталь. А если мы учтём, что большая
часть из них обращена-посвящена-связана со мной – пришло время
сказать прямо – то кому же ещё заняться погружением на дно? Но
зачем тебе так понадобилось уеть меня этим грузинским поэтом?
Несолидное желание. Вроде как сильно ущемлённой.) И такое желание
– ущемлённой – я продолжу свою мысль относительно верного прочтения
Автора и Личности – лишний раз свидетельствует о кинически-циническом
(как сказал бы тот же П. Слотердайк) характере творчества Анны
Горенко. Правда, в стихах эта черта лучше затушёвана, чем в откровенной
уничижённо-издевательской прозе, но приглядеться – и искомое всплывёт.
Хотя бы в том же Ловил себя и был уличен. Или Одна похожа на тебя
но недостаточно. Или Первый верлибр (в котором, кстати, и пример
припадания на а находим). Примеров хватает. Сей факт действительно
заслуживает изучения и многих слов. Но – пристального. И – выверенных.
В этом случае активно заявляет о себе обратная сторона поэтики
оплакивания – не быть же исключительно несчастной, надо изредка
надсмеяться (чем владела безупречно), а то и унизить, показав
тем самым свою силу и истинное значение.
Пожалуй, я больше не возвращусь к статье «От адамова яблока до
Адамова языка». На остальные огрехи и домыслы терпения не хватает.
Я старался не быть чрезмерно дотошным, надеюсь – удалось. Удручает
одно: желание рассмотреть в другом только и только себя, «свою»
идею. И – навязать её другому. Позволительно спросить – этО ФИЛоЛОГия?..
Надо признать, что у Сошкина есть здравые нити прослеживания и
обобщения. Не без того. Но он сам себя скомпрометировал – теперь
понятно, насколько нелепо с тщеславной поспешностью расставлять
наукообразные сети Грозных Концепций, – иногда требуется посвятить
своё время повторному вниканию. Так. ТУТ ТЕКСТ ЖИЗНЬ СМЕРТЬ.
№ 86
Дреер спит лохматой свинкой
Бровь щека животик спинка
А на лбу немножко кожи
Сверху пока кожа тоже
Сбоку шеи на локтю
Дреер гладок как утюг
И боками Дреер смог –
Гладок будто бы сапог
Ноздри уши и пупок
Глубоки и сон глубок
Бледно синие трусы
Венчают Дреера красы
№ 86. Шутка от декабря 1998, записана на листике из блокнота.
Дреер – жёлудь. Тусовочный. Потому так и спит. Евгений. Был избран
на пост говоруна в моём правительстве. Не жаловался. Впрочем,
местный парламент нас не понял и от испуга назначил специальную
комиссию. Нашу инициативу отвергли. Торгаши. Низкие корыстолюбцы.
Интриганы подлые. Начались репрессии. Но Женя и по сей день не
жалуется. Несмотря на то, что воду отключили. И – на тебе – пренеприятный
сюрприз. В ходе написания нашего бодрого комментария выяснилось,
что водой дело не ограничилось – мытари, в библейском понимании
слова, ведь мы в Иудее, – Дреера не забыли. Отключили ещё электричество…
Иерусалимский быт для многих и разных – форма аскезы.
№ 87
Я лисы
на прежнем месте Бога и людей
и носится бумага надо мной
шурша шурша
сама собою черною собою
шурша
№ 87. Год неизвестен. Судя по всему, что подтверждается также
файлом нахождения, не позже 95-го.
№ 88
Желание держи мои запястья
А осторожно
В прекрасной арматуре несвободы
Жуя но ни за что ни на манжеты
Жираф идет по жердочке смеясь
Не выдавая сдержанный эпитет
Железные журналы жарко дышат
Не скажем мы какая ты моя
Но –
– плечи – брови –
Съела серых ягод
А иволга –
и три альбома пагод
Поддерживают книжный магазин –
Где продается рядом апельсин
Накапливая метр и размер
Как стенка белый пляшет офицер
Он помнит с детства все слова на -овка
У нас в руках для рифмы есть винтовка
А ты опровергаешь всякий цвет
№ 88. Выловлено в Сети. Хорош улов. Ниже – пишет Наташа Беленькая,
опубликовавшая эти живые, незамутнённые рефлексией строки: «Вот
что она написала мне в альбом где-то между июлем-сентябрем 90-го
года. Этого, небось, ни в одной подборке нету. В те дни она еще
называлась Аней Карпа». Любопытно сравнить эту вещь с № 83. Обе
буквально лопаются по швам от образной перенасыщенности, Анечку
что называется «прёт», она почти без разбору спешит запечатлеть
всё, что срывается с уст, стекает с пера. Подлинное проявление
поэта. Пускай ещё незрелого, но без оглядки захлёбывающегося собственной
речью, одержимого художническим препарированием, перекраиванием,
перечеканкой образов земли и неба, смерти и любви.
ТОСКА____________________РАССКАЗ ПОД LSD НАУТРО
Это моё.
В. Тарасов
Жёлтое солнце ночи заливает что ни попадя, а я хочу позволить
себе тосковать. О милая когдая! Соловей тоскует, но я хочу тосковать
подобно ветви – у соловья одно горло, у ветви же тысяча глаз.
Какие страшные ногти у твоей женщины, а лицо как спина – ногти
у неё как компьютер, а спина как еврейское мыло, как лицо.
Но я хочу тосковать, я желаю метаться осознанно. Жёлтое солнце!
где твой желудочный глаз? Как он любит женщину без лица какие
утехи она требует зачем у неё на губах его спинной мозг? Брось
меня в степи замерзал ямщик брось Хиросима любовь моя брось меня
тосковать подобно маньяку в подвале думает ещё семь мотыльков
насильно в кетчуп и свобода свобода.
Я хочу мучиться но всего лишь вижу. Что ты видишь девонька? Смерть
съела птичку но вижу я лишь побеги бамбука. Я кошка, я не чувствую
голод, а вижу изнутри провалы в своём мясе. Тогда я вижу мышь.
шшшшшш!тихо. Малер умер на рассвете. Шнитке, глюки. Мелкие наркоманы.
Такси в небесах с алмазами. Летит такси, кубики на лацканах. Дайте
быстро разок обернуться на свободу! Э, нет. Кто не тоскует, тот
не пьёт шампанское. Тоскуй!
Я родилась в городе где излучина Днестра и каштаны и акации. Я
родилась на тоску, а где она? Чего ещё выпить и снова? О только
бы затосковать! Вот уже почти.
Стражи города сорвали с меня покрывало и как их впёрло! Герла,
да ты же вся в масле! Конечно в масле не читали что ли? Читали
да не то. Окстись, Лолита, мы социальные работники. Вы кто хотите,
а мой возлюбленный государь всея Моссельпрома и Кентукки и ещё
адвокат.
Не боюся я социальных работников. Мой возлюбленный прекрасен как
жёлтое солнце ночи как орден как ленточка как платочек как семь
слонов на прекрасном комоде жёлтом как слон тихом как Амазонка.
Мой возлюбленный в белом плаще с кровавым подбоем вот чёрт кем
же он работает Фельдкурат!!!
Пятый Фельдкурат владелец заводов аптек пароходов. Он не работает,
он рантье постмодернизма. Отдайте мне моего мистера! Возьмите,
Луиза. А где голова-то, Патрик, почему только лошадь. Голову отрезало
трамваем, мисса.
Ходют всякие, с них масло капает, лампа керосиновая, крыша стеариновая!
Пойди к парикмахеру скажи спокойно: будьте добры почините мне
примус! может быть я сумею затосковать. Почешите мне душу! Жениться
вам надо, барин. Рано мне жениться, медленно встаёт. Быстро уходит.
Fare thee well, and if for ever still… Онегин нашёл золотой ключик
и теперь живёт в трубе. Воет по ночам от тоски по татьяне. Что
такое татьяна? Это как женалуна. Как делает Генделев? женалуна.
А Онегин воет в трубах, лает: татьяна, татьяна! тятя наши сети
наши Фудзи. Броня крепка и танки наши быстры. Кавалер хотел потосковать
вместо этого сложил танку из бумаги. Кто сложит из бумаги тысячу
японских танков тот пидорас. Входит Миха в жёлтом шлеме и подозревает
что все пидорасы. Что же выходит у всех по тыще танков! быть того
не может. Не может быть.
ну по двадцать
ну по тридцать
ну ещё
Ещё пожалуйста! Тогда я.
Впервые в «Сол. сплетении» № 1, 1998. Не включён в МС. Здесь ему
место. Онегин нашёл золотой ключик – едко. Откуда ты всё знаешь,
Автор? Э, нет, известно откуда, не лукавь.
КАЙФ
Мочу прихлебывай.
Глуп – купи ума.
Цветы растут из дерьма.
Алексей Каренин (из поучений)
1
Меня все обижают. Меня никто не любит. Как мне обидно! Вот как
мне обидно: я сижу и плачу громко-прегромко, и взываю: вот как
меня все обижают! вот как никто меня не любит! Они же продолжают
меня обижать как ни в чем не бывало. Потому что они меня не любят!
ой! ой! не любят, а обижают. Другой раз я было успокоюсь, а они
как обидят в сто раз больше. ААААА! Не любят они меня. Вообще,
никто меня не любит. Некоторые даже не обижают – им до меня нет
дела. Это самое обидное. Один раз я заметил – у меня не жизнь,
а одни злоключения. Я хотел их записать в виде списка, но Кайфман
украл у меня штепсельное перо. Я хотел позвонить Кайфману в студию,
но он украл перо, прежде чем продиктовал телефон. Тогда я решил
позвонить в справочное и спросить у них студию Кайфмана, однако
Кайфман зачем-то взял диск от телефона, видимо, чтобы обводить
и делать круглые части Зебры, которую он рисует еще с тех пор,
когда не был привычен так часто воровать. Я относительно долго
сомневался идти ли к Кайфману пешком, но тут у меня начался жуткий
запор и пришлось сесть и какать. Я какал и какал и через два часа
накакал жалкую какашечку, такую бедненькую, что невольно простил
Кайфмана и лег спать.
2
Однажды – когда еще существовали люди, относившиеся ко мне лучше,
чем подлый Кайфман – я был богат и весел. Тогда у меня было много-премного
денег и я ежедневно пил кофе с булочками. Не то сейчас. Сейчас
я слаб и беден и все меня обижают. В кабаках меня особенно не
любят – стоит заказать кофе с булочками – они меня хвать и давай
бить, а когда устанут, то зовут из соседнего кабака и тогда те
бьют. Но они не отучат меня от любви к кофе и булочкам.
Я так или иначе, а начинаю свое утро с того, что заказываю в ближайшем
кабаке кофе и булочки. Я вхожу и говорю – кружку бочкового кофе
и булочек, булочек!!! И кидаю свою велюровую шляпу на стойку.
И тут они хвать и давай меня бить. А хрупкая официантка знай топчет
шляпу. Один раз, топча шляпу, она упала со стойки и разбилась,
насмерть. Ее еле-еле откачали. Теперь у нее протез шеи и все движения
неловкие. Но она упрямо взбирается на стойку и переминается на
шляпе. Прямо как Маресьев или Гердов. Когда весь избитый я выхожу
на бульвар, там я встречаю злобную старушку, которая полна предрассудков
и в частности полагает, что мучное – это сдобный яд, а кофе среднего
рода, и она-то, шипя в надежде отравить меня, угощает меня кофе
и булочками. Булочки свежие. От свежего мучного бывает заворот
кишок. Эх, старушка – думаю я, съедая смертоносные булочки – ведь
у меня еще в детстве вырезали все органы и вшили супербутылочки!
Эти бутылочки хуй сломаются. Им твои булочки незаметны как летний
ветерок.
Наевшись сполна булочек, я возвращаюсь в кабак и показываю им
страшные вещи, я их бью ногами и руками, стульями и кошками, а
парализованную официантку тычу вилкой. Теперь вы поняли почему
они относятся к моему заказу с предубеждением.
Усталый, но достаточно агрессивный, я возвращаюсь домой. Когда
я был богат и весел, я занимался любовью. Теперь, если вы еще
помните, меня никто не любит, все меня обижают. Только одна дура
постоянно приходит ко мне, надеется встретить Кайфмана. Окстись,
позорная! мысленно думаю я. Но она упорно ждет. Дожидаясь Кайфмана,
она моет и готовит, но я успеваю все насорить обратно и съесть
удавшуюся пищу и поэтому, когда Кайфман все же приходит, ей делается
неудобно и она садится ко мне на колени. Поэтому Кайфман считает
вот уже пять лет, что она моя жена. Он старается реже приходить,
особенно с тех пор, как Цилечка – так зовут эту идиотку – родила
какого-то уродца, которого Кайфман называет «твой очаровательный
сын». Лицемер! а я считал его другом. Но меня никто не любит,
даже Кайфман, хотя мне всегда казалось, что у него нет выбора.
Последнее время Кайфман сюськает это ужасное существо, одетое
в какие-то китчевые тряпочки. Норовя меня обидеть, он не только
предпочитает его общество моему, но и сравнивает наши черты лица.
Несколько раз я решал выбросить Цилечкино существо в помойку,
но я не в состоянии взять его в руки, так оно мерзко.
Господи, как мне плохо! Например, эти приступы запора…
Иногда я думаю, что про бутылочки мне наврали и у меня просто
кишки. Но я стараюсь об этом не думать. Цилечка постоянно суетится.
Видно, любовь ее к Кайфману совсем скрутила ее, беднягу. Чтобы
отвлечься, она приводит своих родителей, и они все вместе меня
обижают. Они всякий раз приносят этому Цилечкиному ребенку всякие
различные игрушки. Я пробовал сломать, но не знаю, как они устроены.
3
а если одна из этих дырочек
закроется или не вовремя
откроется – трудно будет
стоять перед Твоим стулом.
(говорить Ему по утрам)
Вопреки своим многолетним уже привычкам решил я утром взять
с собою денег. Вначале я думал: и где их взять? а потом – и куда
же положить? На первый вопрос я ответил на диво быстро – я позвонил
Кайфману и говорю: Кайфман, дай денег, ну – приходи в гости и
дай денег. Кайфман, пораженный, согласился прийти в гости, но
насчет денег я понял что у него все деньги у мамы, а нужно еще
покупать еду котенку и вообще идти далеко, и он боится истратить
все по дороге. Я подумал – может оно не изменять многолетним привычкам?
И вижу вдруг такие круглые пять шекелей лежат возле телефона!
Это Кайфман прошлый раз оставил, чтобы не тратить по дороге –
он тогда не знал, что я способен изменить многолетним привычкам.
Уселся я неподалеку от ПЯТЬШЕКЕЛЕЙ и стал распарывать карманы
на джинсах. Цилечка после передачи о самоубийцах зашила мне все
карманы. Так она заботу о Кайфмане сублимировала. Не до конца
конечно – будь я Кайфман, она мне пуговицы поролоном обшивать
бы стала, это они особо рекомендовали.
Положил я ПЯТЬШЕКЕЛЕЙ в надпоротый карман и вышел. С деньгами.
Думаю, интересно, сколько кофе стоит. Булочку я решил за деньги
я не фраер покупать. Тем более где ее взять, вчера утром мы с
Цилечкой все булочки собрали по улице – вышли на рассвете пройтись,
ее ребенок так мерзко орал, – а тут грузовик Анджель огромный
мешок булочек как кинет на асфальт. И так раз десять. Насилу мы
домой все это отволокли. Цилечка так объясняет – у них перевыработка
булочек и они специально раскидывают, чтоб в цене не падали. Цилечка
все что хочешь объяснит – ей несчастная любовь все мозги извилинами
избороздила.
Да, отвлекся я от непривычных мыслей: сколько стоит кофе? Думаю
– увижу, где все пьют и спрошу. В тот кабак я решил не пойду.
Не подам виду, что способен изменить многолетним привычкам. Но
не пришлось выбирать. Гляжу – нигде никто не пьет не курит. А
ПЯТЬШЕКЕЛЕЙ разогрелись в нетерпеливой руке моей.
– А ты не сумлевайся милок, не сумлевайся – старушка идишная подвалила
– ноне судной день!
Идиша я не знал тогда, но что-то к горлу подкатило. Вижу я люди
в черном с волосами такими узенькими подходят ко мне и улыбаются
эдак кагэбешненько. И я побежал. Очень уж я боялся, что деньги
отберут. Судной день и есть.
Дальше мне уже Кайфман рассказал. Он меня дома не застал и пошел,
где метро строят, рельсы рисовать. Видит блестит там ПЯТЬШЕКЕЛЕЙ.
Спустился он как мог, схватил монету и полез наверх, а за ним
и я. Я туда упал и только вот тогда в сознание пришел, когда Кайфман,
лезучи, напукал.
Больше я денег с собой не возьму.
Кайф. Серия новеллок, не печаталась. Год – ? Опять же прекрасный
образец кинически-цинической авторской позы, о чём говорилось
выше. Типичная уничижённость, но рядом с этим абсолютное издевательство:
один эпиграф к третьей новелле чего стоит! Диогенствующая Анечка!!
«ХОЧУ ЕСТЬ!»
хочу есть хочу есть хочу есть хочу есть хочу есть!!!!
очень хочу есть!!!
еды!!!
Например даже кефир – !!!!
Я не ем уже давно даже томатный сок ведь он еда…
Я так хочу есть…
Никто не приходит меня жалеть.
А между тем в холодильнике до хуя потенциальных пельменцев…
Но я горжусь своей силой воли и будучи как бы Маресьевым из последних
сил отползаю от еды. Сколько еды вокруг! Много, много еды. Все
съедобное, и все вредно моему организму. Теперь я больше никогда
не буду есть. Ведь я уж сколько не курю. И не пью. Теперь осталось
потихоньку не есть. Тогда, кстати, кислород тоже не понадобится.
Но пока что я очень хочу есть. С другой стороны, вначале и курить
хотелось, где-то с месяц. Ну хорошо, месяц меня будет терзать
абстинентный синдром. Зато потом наступит пора пожинать достойные
плоды. Они все охуеют – как я бросила есть! Они еле пережили когда
я бросила курить. Но пока я бы поела скажем чего-нибудь легкого
в виде отбивной. Моя бабушка всегда говорила, что она делает отбивные
как пух. Но она запрещала их есть без хлеба. В этом есть своя
логика, тем более если вприкуску со свежей редисочкой. О чем это
я? есть вредно, тем более сейчас, то-олько начали выходить шлаки,
а вдруг пожру!
Так хочется есть. Однако во всем мире поэтические натуры отродясь
не ели. Даже не из-за шлаков, просто противно. Разве эдак перекусят
небольшим персиком. В те времена два раба с трудом переносили
гроздь винограда. Про персики ничего не сказано. Ну допустим.
Когда мы с папой были в Ялте, мы персиком завтракали. Потом мы
пили кофе со слоечкой, потом чебурек, потом ехали на пляж. Уже
потом мы слегка обедали. Также и святые не едят. Они едят акриды
и дикий мед. Потом еще птицы приносят святым цветы и, я думаю,
яйца. Кстати в холодильнике есть девять яиц. Этого предостаточно,
если перевести в шлаки.
«ХОЧУ ЕСТЬ!» Год – 1994 – нач. 95-го. Возможно раньше, но не позже.
Ни единого намёка на наркотики. Приглядеться – любопытная вещица.
Есть другое название – «Как Анечка хотела стать святой». Сам придумал.
Этакий цинический ПРОЕКТ. Деконструкция СВЯТОСТИ. Не могу удержаться
от реплики, хотя вроде бы обещал обратное.
Преподобный Сошкин в своей наивности полагает, что эта презабавная
миниатюра свидетельствует о некой навязчивой идее – бросить есть!
Про кусочек сыра все мы помним… И про небольшие сласти тоже.
Евгений
Сошкин, ОТВЕТ ГРУЗИНСКОМУ ПОЭТУ
|