Copyright 2001 by M. D. Shrayer.
All rights reserved worldwide, including electronic.

В недавнем номере "Солнечного сплетения" появилась статья Л. Кациса, озаглавленнaя "Багрицкий на рубеже веков" (см. № 14-15, 2001, с. 321-329). Статья Кациса - попытка рецензии на новое издание избранных произведений Э. Г. Багрицкого (Багрицкий Эдуард. Стихотворения и поэмы / Составление Г. А. Морева. Послесловие М. Д. Шраера. Новая библиотека поэта. Малая серия. Спб., 2000). Бoльшую часть обширного сочинения Л. Кациса (целых девять журнальных страниц!) занимает полемика с моим пoслесловием, "Легенда и судьба Эдуарда Багрицкого", которое представляет собой сокращенный вариант вступительной главы моей книги (Shrayer Мaxim D. Russian Poet/Soviet Jew: The Legacy of Eduard Bagritskii. Lanham, MD, 2000) в переводе с английского А. Е. Барзаха. (Кстати, Л. Кацис признает, во множественном числе, что "[они] еще не смогли смогли ознакомиться" с моей англоязычной книгой о Багрицком, - хотя она вышла уже год назад и широко доступна. Позволю себе в этой связи сослаться на две рецензии на мою книгу, опубликованные в ведущих еврейских изданиях; Л. Кацис мог бы при желании с ними "ознакомиться": Chess Richard. A Russian Poet's "Discourse" with His Jewish Identity // The Forward [NY], 30 March 2001, p. 17; Liddell-King Jane. Britain Now and Russia Then // Jewish Chronicle [London], 3 August 2001, p. 32).
Поскольку речь идет о постсоветском сборнике Багрицкого, вышедшем в "малой серии" "Новой библиотеки поэта", от рецензента естественно ожидать (пере)оценки творчества Эдуарда Багрицкого. Но, увы, вместо (пере)оценки читателю преподносится серия неуместных придирок и аргументов, почти две страницы из которых посвящены изложению представлений Л. Кациса о предреволюционной Одессе, о черте оседлости, о "Памятнике III Интернационала" В. Татлина, о М. Светлове, О. Мандельштаме и так далее.
Отвечать на придирки вообще бессмысленно, и было бы еще более абсурдно в данном конкретном случае, поскольку с первой страницы рецензии Л. Кациса становится ясно, что имеешь дело с продуктом мегаломании. Исправлять ошибки рецензента, а особенно мало знакомого с нормами критики в цивилизованном мире, - занятие неблагодарное. А тут в роли рецензента выступает человек, страдающий своеобразным дефектом познания: вместо напечатанного в книге он видит свои собственные тексты, одновременно гипертрофированные в его сознании и искаженные авторами рецензируемых им книг, а потому напоминающие красные платки, на которые и бросается литературовед Л. Кацис.
Так, к примеру, Л. Кацис рьяно корректирует "библиографию М. Шраера", что, в принципе, было бы замечательно, если бы таковая действительно имелась в моем послесловии; на самом же деле у меня лишь сжатые примечания со ссылками на цитируемые издания, а никакого библиографического списка литературы нет, да и не могло быть в кратком послесловии к небольшому по объему томику.
И еще один пример. В конце послесловия, в контексте обсуждения несбывшейся мечты Багрицкого об идеальном советском обществе, лишенном антисемитизма и каких бы то ни было межнациональных преград, я ссылаюсь на блокнот Багрицкого, где сохранился список телефонов и адресов шести писателей, с которыми Багрицкий близко общался в последние месяцы жизни. Воспроизводя этот список, я посчитал нужным заметить следующее: "Это характерный документ, драгоценная страница ранней советской литературы, где соседствуют имена еврейские и слявянские: <Шмуэль> Галкин 5-47-64; <Исаак Бабель> 9-56-44; <Марк Колосов> 1-98-02; <Николай> Ушаков, Kиев, ул. Нерановича, 21-20; <Николай Асеев> 5-51-31; <Владимир> Луговской 73-72" (Багрицкий Э. Указ. соч., с. 261-262).
Мои слова вызвали у Л. Кациса бурю негодования. Цитирую: "На наш взгляд, более наивного текста о советской литературе 30-х никто не написал. Что "драгоценного" можно обнаружить в списке телефонов, который принадлежал нормальному, лишенному дикой ксенофобии москвичу? Неужели в середине 30-х у какого-либо писателя имелась телефонная книжка, составленная по строго национальному признаку?" (с. 329).
Разве об этом у меня идет речь или что-то подобное такой абсурдной "телефонной книжке" предлагается? Неужели г-н Кацис настолько ослеплен пылом схватки, что неспособен понять: "драгоценность" этой страницы русской - и русско-еврейской - литературной истории в том, что она внесена рукой умирающего Багрицкого в блокнот, в который он записывал текст поэмы "Февраль" в конце 1933 - начале 1934 года? А поэма "Февраль" именно о трагедии еврейско-русских отношений. Взятый из блокнота "Февраля" список еврейских и русских имен, имен русскоязычных и идишистских поэтов, есть точнейшая модель как раз той несбывшейся мечты не только поэта Багрицкого, но и тысяч евреев поколения 1890 - 1900-х, которые шли в революцию или становились ее попутчиками.
Но злопыхательские придирки и пустяшные выпады Л. Кациса таковыми и останутся... Гораздо страшнее и симптоматичнее позиция, занимаемая Л. Кацисом по вопросу о восприятии еврейства Эдуарда Багрицкого в России. Эта позиция недостойна ученого, независимо от его национальности и религии, а для еврея она означает только одно: самоненавистничество.
Итак, возражая моему наблюдению о том, что "более всего [советские исследователи] страшились, как чумы, даже намека на обсуждение еврейских вопросов, - вопросов, бывших ключевыми в жизни и творчестве Багрицкого" (Багрицкий Э. Указ. соч., с. 238), Л. Кацис с пеной у рта ссылается не на кого иного, как Иосифа Гринберга, - "человека, постоянно писавшего о еврейской теме у Багрицкого" (Кацис Л. Указ. соч., с. 322). Кацис процитировал бы еще генерала Д. Драгунского, выступавшего в 1980-е годы по телевидению от имени Анти-сионистского комитета советской общественности, клявшего государство Израиль и ручавшегося за советских евреев, которые, мол, даже в мыслях не держат покинуть СССР! Действительно, И. Гринберг писал о Багрицком многократно, а также редактировал его произведения (см., к примеру, Гринберг И. Эдуард Багрицкий. М. - Л., 1940; Багрицкий Э. Стихотворения / Под ред. И. Гринберга. Л., 1940; см. также предисловие И. Гринберга к сб.: Багрицкий Э. Стихи и поэмы / Под. ред. П. Вячеславова. М., 1964). При этом И. Гринберг либо вообще трусливо умалчивал о глубоко проблематичных еврейских темах "Думы про Опанаса", "Происхождения", "Февраля" и других произведений Багрицкого, либо сводил их к "торжеству" над прошлым, либо обходился шаблонными и самоненавистническими фразами об убогости еврейского детства Багрицкого. И дело вовсе не в том, что Л. Кацис называет "мерой тогдашних возможностей" (с. 322), намекая на цензурные ограничения советского времени. Дело в том, что Л. Кацис прочно усвоил уроки И. Гринберга и при этом превзошел своего учителя в самоненавистничестве. Если Гринберг был ненавидящим себя (пускай задавленным советской цензурой) советским евреем, то Л. Кацис есть классический пример постсоветского (т. е. сделавшего выбор) еврея-самоненавистника.
Но наследием советской антиеврейской и антииудейской риторики тут не ограничиться. Л. Кацис идет гораздо дальше, на полном серьезе приводя в поддержку своей интерпретации поэмы Багрицкого "Февраль" выдержку из... В. Розанова. Причем из самого зловеще-антисемитского произведения В. Розанова "Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови". Привожу часть выдержки из В. Розанова, так вдохновившей Л. Кациса: "Жид в сущности баба (старая), которой ничего мужского не приличествует. Их "бьют", как "баб", с этим оттенком презрения, удовольствия и смеха: делают это как что-то "само собою разумеющееся" и "ожидающееся"... Втайне я даже думаю, что евреи не не любят, когда их колотят, но только делают "вид протеста", подражая мужчинам и европейцам или притворяясь мужчинами и европейцами" (цит. по: Розанов, В. Обонятельное и осязательное... Спб., 1914 - в: Кацис Л. Указ. соч., с. 325). В этих строках вся многовековая традиция европейского религиозного и этнического антисемитизма. Трудно представить еврея, приводящего в поддержку своих аргументов цитаты из "Обонятельного и осязательного...", самого нацистского произведения Розанова. Кацису не хватало только вооружиться цитатами из "Mein Kampf"!
От цитирования антисемитского пассажа из В. Розанова - не критической оценки, а почти восторженного цитирования - Л. Кацис уверенной поступью переходит к оправданию и защите позиции Станислава Куняева - нынешнего главного редактора "Нашего современника" и глашатая современного русского ультрапатриотизма. В моем послесловии высказано наблюдение о том, что в течение 1940 - 1980-х гг. в СССР значение еврейства Багрицкого "в полной мере оценивалось лишь тогда, когда он становился объектом яростных антисемитских атак: сначала на высоте сталинской антиеврейской кампании 1948 - 1953 гг., а затем в выступлениях застрельщиков русского ультранационалистического движения 1970 - 1980-х гг. (И. Шафаревич, С. Куняев и др.)" (Багрицкий Э. Стихотворения и поэмы. СПб., 2000. С. 259). Я писал о том, что творчество и судьба Багрицкого "символизируют для юдофобов всё то якобы наносное и вредоносное, что коверкало, с их точки зрения, русскую культуру после Октябрьской революции" (Багрицкий Э. Стихотворения и поэмы. СПб., 2000. С. 259). В моей англоязычной книге о Багрицком ("Russian Poet/Soviet Jew") этот вопрос разбирается подробно в отдельной главе, а в моем кратком послесловии в томике "Новой библиотеки поэта" ему отведено всего две страницы. Напомню, что С. Куняев впервые сформулировал программные для своего шовинистического движения тезисы о Багрицком в скандальной дискуссии "Классика и мы", состоявшейся 21 декабря 1977 г. в московском Доме литераторов, а потом в статье "Легенда и время", ходившей в самиздате и опубликованной в тамиздатовской печати (см.: Куняев С. Легенда и время // Двадцать два, № 14, 1980. С. 149-150; неполный текст стенограммы дискуссии "Классика и мы" был опубликован Раисой Лерт в журнале "Поиски", № 2 (1980), позднее текст дискуссии был опубликован по магнитофонной записи, с некоторыми с купюрами, в журнале "Москва", № 1 - 3 (1990). Не буду здесь заново цитировать зловещие высказывания С. Куняева о Багрицком и роли евреев в русской культуре и истории. Скажу только, что в недавних постсоветских воспоминаниях Куняев подробно описывает свое выступление во время дискуссии "Классика и мы", в который раз формулируя свою шовинистскую позицию (см.: Куняев С. Наш первый бунт // Наш современник, 1999, № 3. С. 175-191). Более того, в беседе со мной, состоявшейся 26 мая 1997 г., С. Куняев, среди всего прочего, сказал следующее: "В пространстве русской культуры экстремистские и, будем говорить даже прямым текстом, националистические идеи Багрицкого несовместимы с ней". Прочитав мою беседу с С. Куняевым в настоящем номере "Солнечного сплетения" (англ. вариант, включая приведенную выше реплику, частично опубликован в моей книге "Russian Poet/Soviet Jew" на с. 71-76), читатели журнала смогут подробно ознакомиться со взглядами С. Куняева на Багрицкого и место евреев в русской культуре.
Камнем преткновения для С. Куняева и Co. стала концовка поэмы Багрицкого "Фeвраль":

Я беру тебя, как мщенье миру,
Из которого не мог я выйти!

Принимай меня в пустые недра,
Где трава не может завязаться, -
Может быть мое ночное семя
Оплодотворит твою пустыню.

Будут ливни, будет ветер с юга,
Лебедей влюбленное ячанье.

Защищая ультрапатриотическую позицию С. Куняева, Л. Кацис полемизирует с моим прочтением концовки "Февраля": "Однако, если действительно счесть, что Багрицкий решил "оплодотворить" еврейским семенем российскую "пустыню", то обиду наших современников-патриотов можно понять. Кому понравится, когда твою страну (так у Кациса! - М. Ш.) называют пустыней и в коитусно-религиозной форме "оплодотворяют"?" (с. 325). И ниже: "По-видимому, сегодня, когда ни у кого из пишущих на подобные темы уже нет необходимости бороться с советским агитпропом, пора признать за национально мыслящими людьми право на собственное восприятие некоторых литературных текстов" (с. 327).
Разве дело тут в свободе слова и печати, в оспаривании легального права С. Куняева и других русских национал-шовинистов в теперешней России высказывать антисемитские идеи? (Хотя и деятельность такого рода в некоторых демократиях запрещена или, по крайней мере, ее легальность подвергается сомнению). С некоторыми переменами декораций, высказывания Л. Кациса в защиту С. Куняева аналогичны словам тех евреев, которые во времена вeймарской Германии писали о правах нацистов на пропаганду своих идей. Уж не спасает ли живущий в России Л. Кацис свою шкуру, жеманничая с С. Куняевым?

Copyright 2001 by M. D. Shrayer.
All rights reserved worldwide, including electronic.