 |
УБИЙЦА
В газетах
нет-нет, а и сообщат о новом маньяке, повадившемся изничтожать
дышащих на ладан старушек. То одна медицинья вводит им в вены
снотворное до самого что ни есть конца, то какой-то глумливый
студент заживо варит их в кипятке, ванну принимать заставляя.
Их всех, рано или поздно, ловят. Зачем, спрашивают, зачем? Этот
ответил: – Все остальное мне было скучно.
Прошлым летом, разъезжая на своем припизднутом велосипедике из
конца в конец большого и страшного города, я знать не знал и ведать
не ведал, что город старушками полнится, что чуть-чуть в стороне,
в доме с Паоло и Пенни, там, где я каждый божий день апельсиновый
сок покупал, кунжутный хлеб и вонючий сыр, обитает и ходит в чепчике
госпожа Йеске, табачок папиросит и кавочку пьет. Что на завтрак
у нее штольхен , а на обед у нее кольхен . Что ножики у нее налево,
а вилки направо идут. Что она, чистюля, каждый день ванну принять
норовит, но одна это делать боится. Что уж больно ей хочется намазать
на распаренную морщинистую моську жирный и желтый крем.
Что в двух домах от нее фрау Вайс, из кроватки привстав, пфлейгерaм
руки целует. Что ей говоришь: Фрау Вайс! И не думайте сами вставать
и по квартире передвигаться. Упадете – костей Ваших не соберешь.
А на утро приходишь – она где-нибудь в кухне валяется, чуть жива
и в чем мать родила.
Что веселую фрау Бауманн нужно на верхний замок запирать, потому
что она убегает. Бродит по улицам целый день, а потом на фатеру
ее с фоервером развозят. Что евангелическую и сердобольную свою
племяшку она до злобствования довела, бросаясь на нее из темноты
бадецимер.
Что город кишит старушками.
Что каждый дом ими просто под завязку набит.
Victor: Nicht wundern, sie liegt nackt im Bett, du mu?t nur ihren
Eimer (vor dem Bett) leern + saubern + unterhalten /15 Min. Sie
wohnt in dem Zimmer ganz hinten links .
Что фрау Полонски целый день с неразлучником в гостиной сидит.
Что каждый день она чистит его клеточку, меняет водичку в поилочке,
засыпает в кормушку свежую отборную птичью смесь. Что утром и
вечером она либлигу псалмы поет – на день и на сон грядущий, –
а на день рожденья печет ему трилловый тортик. Что дочка ее не
то что птичку, но и саму-то фрау с днем рождения не поздравит.
И что в гости к ним никто не придет.
Что я пропахну калом старушек.
Что фрау Шницель ухо мое приманит: В случае моей смерти позвони
в Тюбинген моей сестре Эле. Она меня на пять лет старше. Что я
позвоню. Что никакой такой Эли там, понятно, что не окажется.
Что фрау Клот спрячет мне в рюкзак крокодильчика.
Что фрау Ботаникус страсть к цветам поимеет. Что ей бы только
цветы поливать. Что однажды она полезет на верхотуру цветок полить,
сверзится и ногу сломает. Что в больнице, едва очухавшись, снова
попрется цветы поливать.
Что всякий раз дорога будет легка.
Что в лужах будут разбухать каштановые лепестки.
Что в кустах будет выть придурковатая птичка.
Старушка Найцель, наверное, умерла. А может, нет еще, только совсем
ослабела. Не встает больше с кроватки своей. В ней и писает, в
ней и какает, в ней и пеленается братьями моими ротескройцерами,
в ней и с ложечки ломтики ест. Она-то и при мне целыми днями в
кроватке лежала, в окошко смотрела, салфетки рвала. А на балкончике
тем временем произрастал садик. А за спиной горела лампа, damit
die Nacht fuer Frau Neitzel nicht so lang waere . И было тихо,
когда я к ней ночью входил, открыв дверь положенным мне ключом.
* * *
В альтерсхайме для бедных, тихой, нечистоплотной старушкой, фрау
Поппер, Марией, дурнопахнущим одуванчиком божьим. Встрепанной
беленькой курочкой, с которой чулочки сползают. Бывшею истопницею
магистратной . Чуть в огне не сгоревшей, о чайнике позабывшей
обесквартиревшейся погорелицей, тумбочкой и кроваткой отмилосерденной.
Целыми днями в коридоре каблучками стучать, замирая вдруг у предмета
какого-нибудь. С вскрика на шепот переходить, догадкою осеняясь:
«Maria! Nimm diesen Stuhl! Er gehort dir» .
Или ни с того ни сего приниматься дергать прозрачную дверь. Sie
haben die Tur zugemacht! – удивляться. – Wie kann es sein?! –
вопрошать. – Wo ist hier der Ausgang? – озадачиться. – Lassen
Sie mir nach Hause!.. – причитать.
– Das hier ist Ihr Haus, Frau Popper, bleiben Sie ruhig stehen
.
По ночам уделываться подчистую. В садике с розочками гадить.
Под вайнахтсбаум срать. За мною, курочкой, не уследишь! Я всегда
сыщу, где сделать душистую кучку.
В столовке за отдельный столик отсаженной быть из-за чавканий
и пердунов. Да еще оттого, что als Nachtisch у меня из носа козлины.
Все-то у меня вокруг рта остается, на платье и под столом.
Чтоб, заступая на смену, медсестры спрашивали между делом: ну
что там фрау Поппер? Чтоб, слушая о моих подвигах, восклицали
б «о найн, найн». Чтоб спокойно допивали кофе и шли бы губками
меня обмывать. «И откуда в этой маленькой По берется столько дерьма?
Надо запретить ей в комнатке сладостями объедаться. А то, поганка,
марципанами рот набивает, а фрау Померанец ни крошечки не дает».
Чтоб однажды язвами начать покрываться, мелкими гнойными язвочками,
слечь и не вставать боле, язвами, язвами изойти.
А там и дырочки в виндельн проделывать, только швестерхен отойдет.
Пальцем говнецо из задницы выковыривать, из до мяса стертой. В
ташентух заворачивать, кромки защипывать, превращать подлеца в
апфельташен . Померанку гадкую угощать.
Чтоб в последний день моего блистательно жалкого существования
обознаться и смерть принять за черного пфлейгера Сори, за того,
кто вечно ко мне с расспросами приставал: – Frau Popper! Frau
Popper! Maria! Haben Sie Schmerzen? – Hau ab, du schwarzes Arschloch.
– Na gut, ich komme spater vorbei .
* * *
Вчера умер Тима. Вскрыл себе вены ножиком перочинным. Когда пришли
к нему, дверь оказалась незапертой. Он лежал в своей прогорклой
постельке, а по обе постелькины стороны стояли ведра. Первое служило
при жизни парашей. Во втором он солил грибы – рыжики и горькушки.
К весне грибы выедались, и ведро освобождалось. Вот и наполнились
ведра руками его и кровью его.
«Я хочу жить в мире, где нет ни мужчин, ни женщин, но есть существа
бесподобные. Но когда я гляжу в зеркало, то, помимо раздутого
живота, я замечаю, что между ног у меня писька, а на груди моей
сиськи. Ну что ж, с этим можно жить. Если на то пошло, то пусть
болтаются, бесполезные. Но из письки моей течет, а из задницы
прет. Когда захочет, тогда и прет, проклятущее. Только я зазеваюсь,
а оно уже, глядь, лежит. Это не я наклал. Господи! Зарасти мне
дыры мои». Да с почты еще приписал: «Здорово, Тим-Тимыч! Не ссы
на меня. Прогулял я всю ночь в сапожках в полях люцерновых. Пачкал
сапожки и думал о том, что дружочек твой не удался. Мыл сапожки
и видел тебя наяву. Как поутру копошишься и на работу идти не
желаешь. Как бреешь бородку, выросшую за неделю. Как тайком в
носу ковыряешь. Как кошку в брюшко целуешь. Как смеешься, когда
уличу. Спермой твоей стала слюна моя, и подмышками тминными пахнут
пальцы мои. Люблю тебя, шарик ты мой новогодний. В тебя заберусь
и от червя спрячусь. Ты мне и в пиздец просияешь. Ты и в благости
меня сохранишь», – сверчок-печурчик, Евсей, прихехешник егоный.
Член свой отрезавший и в жопу себе засовавший. Соски откусивший,
пупок искромсавший. Откушенное жевавший-жевавший и выплюнувший,
недожевавши. Жизнию изошедший и жизнию жизнь поправший.
Не знаю, кто в больницу звонил, кто ментов вызывал, а кто его
в чувство привести попытался. Я на ту пору весь вышел. Потом всех,
кто в комнате оказался, в ментовку свезли. Притащился я домой
на редкость раздолбанным и, отворив дверь, нашел под дверью клочок:
«За предстоящее оказавшееся непрезентабельным или же кажущимся
непрезентабельным зрелище, пожалуйста, извините. Никуда, пожалуйста,
не звоните. Хоронить, пожалуйста, подождите. Пошел поглядеть,
что там с моим придурошным приключилось».
Там, где Волковский погост, бродит пес, умен и прост. Но он не
наш с тобой, мой меринос. Навел ли ты страх на чертово логово,
спас ли ты друга, исчадье богово? У того, кому имя – доблестный
сенбернар, на зубах – огонь, а из носа пар. А под нёбом – целебный
отвар.
* * *
Прекрасен младенец с муками, с пуками, и с прочими непристойными
движеньями и звуками, выдирающийся из материнской утробы. Прекрасен
хлебный мякиш его, корочкой не обветрившийся. Прекрасен стебель
его, под основание срубленный. Прекрасны легкие, к воздуху приноравливающиеся.
Зверем съедаемые, санитаркою подтираемые, прекрасны роды, которые
отошли.
Прекрасны цепкие пальчики и нестриженые ноготки, не ходившие пяточки
и не сидевшие складочки, походящие на протертые райские яблочки
испражнения ребятенка. Мордочка ошпаренная, сморщенная и сплющенная.
Глазки выпученные, ротик гунявый. И выбор – хуек с мизинец или
недоразвитая пиздинюшка. Или то и другое, на худой конец. Прекрасна
жадность и гнусные писки, когда к сиське лезет и нахраписто требует
своего. Прекрасен, когда сиську жует. Не высосать, вот и кусает.
И мамаша тоже прекрасна с провисшим своим животом. С тканью порванной.
С затычкой кровавой. C рассказами о вздохах младенца. С тонким
голоском и сочащимся соском.
Она научит его в кроватке спать, а на снегу не научит. Говорить
«мама», а без слов – нет.
Как гордо катит она расписную свою коляску! Из нее хихичут и смотрят
глазком, в ней песни поют и заснуть не желают, на нее умиляются
толстые клецки, к ней пришпилены гремучие цацки, в нее натолканы
теплые соски, с нее свисает крученая бахрома.
Но это неправда, что младенцев только так рожать можно, или
если живот ножиком разрезать. Можно рожать совсем по-другому,
иначе, и всяческими разнообразными способами.
Необязательно, например, от мужика рожать. Можно родить от бабы.
Или от нескольких мужиков зараз. Или от мужиков и от баб вместе.
Или вообще от чуда природы. Или еще от пони родить. При этом вовсе
не обязательно всем в помещение собираться, можно и по отдельности,
но все равно сообща. Можно, кстати, выехать на природу. Но можно
и взаперти. Ведь неважно, кто негр, а кто мулат при сношенье.
Я что имею в виду? Я имею в виду то, что младенец сам по себе
зарождаться умеет.
Так что, хоть мне и не положено, я тоже рожу младенца. Своего
младенца я хочу родить из груди. Чтоб пришло время, и начал во
мне густеть молодой рой пчелиный. Высидит там внутриположенный
срок, створки ребер моих растворятся, он и выйдет вон снопиком
света словно бы не моего.
* * *
Со временем осталось у него одно, да пламенное под зад попало
– приспичило ему стать бомжом. Потому что внутри твердил и трындил
советчик, насмешник и якобы да кабы. «Ну что ты тут киснешь и
ни к чему прибиться не можешь. Несостоявшийся ты смиренник, непросравшийся
ты смердельник, недородившийся ты смертельник, сморчок, скопец
и сморкун! Лучше, Ванька, ты встань-ка, и прочь иди, покуда глаза
глядят. Над морями эгейскими, над дырами пиренейскими продефилируй
светлой звездой. Спи на мхе, нюхай воздух, жлукти воду, пялься
на чудо. Пока не случится с тобою голодного обморока, пока не
истощишься, пока не падешь. Пока не сгинешь в кyсте кромешном.
Потому что закрыт в тебе источник великого насыщения, и, в сущности,
ты не человек, а обрубок. Так оторвись ты хоть раз в полной мере
от этого самого своего, побудь счастливым и успокойся».
Но покуда оставался на свете белогрудый его белотапочкин, он
с места не трогался и предпочитал жить исключительно ради него.
Колбасиной такой детиной к бочке за молочком в воскресенье бегал
и над минтайной похлебочкой колдовал. Дабы животное провизией
обеспечить, на базаре овощем торговал. По всем статьям жить им
и не тужить лет этак двадцать еще оставалось, да кот возьми в
одночасье и окочурься. Не иначе как божий клюв его в темечко долбанул
в отместку за горлышки перекусанные.
Недолго бесчинствовал он в праздности и бескотстве своем, забив
на работу, подметя конто, уйдя в затвор. А цицерон порочный –
каждодневно дармовым угощаясь. Вскорости покрылись они на пару
коростой. И развелись у них в тряпках жужелицы и стрекозлы. И
растеклись по полу исторгнутые жидкости и субстанции. И вылез
из-под двери обличительный запашок. Соседи пронюхали, что над
их головами человек разлагается, и в выходные дни пришли выковыривать
его с крестоносцами. Они, верно, мечтали во всей красоте его захватить,
но он открыл им дверь пошлым свежевыбритым помидором. За пропахшую
уборкой квартиру было уплочено аж по самые остерн , на окошках
висели оградительные занавесочки, в клетке бил клювом колокол
яростный попугай-альбинос.
Этот самый Фотти майн либлинг влетел в окошко за час до того,
как пуститься б ему в бега, стал метаться по стенам, вопить и
за комод падать, всем своим обличьем и колором изображая некий
суровый и тайный знак. Надо было скорее устраивать птичку, оборудовать
клетку знаменью, отскребать пол для символа непечатного, изничтожать
гадов во имя его. Но перво-наперво кипятить воду в чайнике, искать
плошку фаянсовую, рожать марки из жопы и в лавку бежать за пшеном.
Затем он и захолтомился, забылся и зазаботился, а через несколько
лет умер бесцветной и благостной смертью, сразу после того, как
Фотти попугаихой оказался, забеременел и попытался снести яйцо,
такое же белое, как и сам, или, может быть, то была опухоль –
и она в гузке застряла, и попугайчик до приезда скорой в мир иной
отошел – побившись, потрепыхавшись, повскрикивав, – вжал в сердце
локти, лег ничком и заснул.
* * *
Ночью некто швырялся в мою крышу снежками, выдувал стекла, выдавливал
двери, пытался протиснуться в малейшую щель. Говорил так: – Оставь
город сей, город падения и греха твоего, оставь сегодня, оставь
навечно, оставь вдруг. И не будет возле двери твоей сугроба, и
пребуду с тобой до гроба, и в гробу пребуду, и, стало быть, после
гроба, с тобой, единственной надеждой моей, осликом моим вислоухим,
крыночкой моего молока. А потомство твое, расплодившаяся надежда
моя, будет равняться числу шагов, сделанных тобою по здешней земле.
А я закрывал ухо, пердел под одеяло, поджимал колени к горлу и
молчал. Что мне сказать было? Что мне не надо потомства? Что мне
чудовищно хочется спать? Что мне и так вставать рано, и так выходить
в темноту, и так видеть, как призрачен предрассветный город? И
так забывать о себе? Что завтра из-за этих глупых ночных разговоров
я снова ничего не смогу поделать в постели милой и грустной моей
возлюбленной, как будто не возлюбленная мне она, а постылая злая
жена? Что снова останется в ее руке член мой влажным, подстреленным
воробьем? Что грех мой не в том, что, вопреки здравому смыслу,
в день нашего первого с ней свиданья, когда я еще не был вписан
в сокровенные частички ее памяти – в те, которые, как утверждают,
всплывают в памяти в самом преддверье смерти, – мне не пришло
даже в голову прочь уйти вместе со всеми своими розочками, изъеденными
по краям, и не в том, что всякий раз отныне, выходя от нее не
солоно хлебавши, я возвращаюсь в стены своего большого и прохладного
дома, и там, на просторе, в своем взаперти, прямо в одежде, весьма
охотно ебусь с той самой постылой своей женой, и даже не в том,
что, ебя ее, я представляю, что подо мной не жена, а милая и грустная
моя возлюбленная. Мой грех в том, что я не отсосал Йошке-заике,
который так меня об этом просил и в которого мне так хотелось.
Что ж, значит, и это мне было не дaно. Спать буду долго, но встану
рано. Соберусь быстро, напьюсь напоследок чаю. Ключ отдам последнему,
кого на улице повстречаю. Последним этим будет песок или ветер?
Прощай же, мой город, Халдейский мой Ур.
СКАЗКИ КРАСНОМУ СТУЛУ
Штефану
Кофейник, прозрачный, пустой, лишь на дне – смерти остатки,
с золотыми кругами, стрелками и разводами, с тенью, где ручка,
с мраком, где носик, а крышечки нет. Разбилась. Вместо нее – белое
блюдечко, а на блюдечке – черненая ложечка, а за ложечкой – белая
чашечка, а в чашечке харкотья красные и гнилые хабцы. Трехголовый
торшер. Его покоцал неведомый воин: снес ему две башки и нечто
в шейных позвонках повредил. Оттого торшер светить особо не может
и своими обрубками меня укоряет, как будто не мною он был с помойки
восхищен и жирафенком в дом принесен. Цветистое, что самовар на
продажу, ложе мое, на коем сижу, сплю и плачу. Свитер мой, брошенный
в одночасье, потому что настало тепло. Рюкзачишко мой, старый,
с той земли еще, со всем содержимым его, ибо вывалилось: хлеб,
паспорт и так, пустяки. Зеленая ванночка, в кою ссу, сру и воду
лью для стирок и омовений. Мочу я пью. Какашки прячу в пакетики
из-под булочек. Воду – в раковину. Дверь – на засов. В моей комнате
есть печка без глаз. В ней уголь сгорает и пламя гудит. В четырех
каменных стенах. На полу, як на грязном подносе. Под сводчатым
потолком. А если выглянуть из окна, что значит над бездной склониться,
над маленьким двором, покрытым травой, над решетчатым люком, в
нем дымы клубятся, – он вглубь уведет, – над маленьким двором
за ржавой оградой, над двором чужим. А если выглянуть из окна,
то за рыжими – люди седеют, а крыши темнеют – крышами я рассмотрю
вензели Голубых мостов ………………………………………………………
…………………………………………………………………………………………………
……………………
Повеситься в такое утро – дело не из простых. Потому что за
окном сидит толстая птичечка из невиданных прежде, а сорока сама
не своя – все бы ей гнездо свое щипать да попкой трясти. Прибирается,
вишь, к приходу птенцов, уюту ей, блядь, захотелось. И все эти
суки истошно чирикают, пчикают и свиристят, невестятся, раздуваются,
крыльями бьют, фррр-фррр из стороны в сторону, птичечки эти, засранки,
мудрость которых из перышек прет. Воздух прян, стены дрожат, соседи
готовят луковый свой обед. Но когда зазвонят колокола к началу
службы Господней, сердце сожмется и будет легче зад оторвать от
тебя, красный мой стул. Ты стоишь возле белой стены, а возле другой
белой стены встану я и буду смотреть на белую стену, возле которой
стоит красный стул. Ты есть. И ты гость. Ты с зимней ночи пришел
и пригрелся у печки. Ты – прекрасный, красный, точеный, верный,
хрупкий, нежный, ножки твои слабы, спинка твоя из соломки. Ты
измышление древнего мастера. На тебя кладу я подушку и одеяло
всякий раз, когда пол хочу вымыть и с тем новую жизнь начать.
Ты хранишь их сомнительную чистоту, потому что, пропахшие телом
моим, они, как ни крути, самые чистые из моих достояний. Как все
глупо выходит! Мы ведь могли бы быть счастливы. Ты да я, и никакой
стол нам не нужен! И без него проживали б себе спокойно. С утра
пораньше пили бы кофе, курили б тонкие папироски, читали б книжки-малышки
да платили б скромную миту …………………
…………………………………………………………………………………………………
Откуда берется боль? Что болит у меня? Что нарастает во мне?
Почему мне хочется стены царапать, кромсать их, бить и кусать,
пока кровь на них не проступит? Почему мне хочется копченый окорок
выжрать? Почему мне хочется извиваться, пердеть и трястись? Ты
слышишь, кто-то по кухне ходит? Это я, жу-жу. А я не открою. Я
тут буду пастись. Я сойду на нет. Я в воздухе растворюсь. У меня
времени много. Меня никто не найдет. Это жу-жу в кухне ходит.
Это жу-жу во мне сидит. Жу-жу в комнате ходит. Жу-жу во мне сидит
…………………………………………………
…………………………………………………………………………………………………
………………………………… Прости. Покривился-то как. Хочешь, сказку тебе расскажу,
помнишь, как прежде …………………………….………………………………
…………… Дракон поработил Город Башен, убил короля, а дочь его сделал
наложницей. Три раза в день он входил к ней брал ее силой. И сладким
было ей то, что он делал над ней. И он брал ее снова и снова.
Случилось так, что девушку эту полюбил знатный и храбрый юноша.
И сказал он себе в сердце своем: «Дракон сей злодей. Убью его
и освобожу милую королевну». И пришел он к матери своей и попросил
у нее сочувствия и благословения. Но мать сказала ему: «Умоляю,
не делай этого, потому что дракон силен, и я боюсь за тебя». И
пришел он к отцу своему и попросил дать ему меч фамильный и благословить
на битву с драконом. А отец в ответ: «Не дам, и думать о том не
смей. Ибо ты слаб и опозоришь семейство». И пришел он к другу
и попросил у него совета и денег. И заплакал друг, и воскликнул:
«Оставь их, ибо любит она его». Но юноша не послушался его совета
и укрепился в мыслях своих. В тот же вечер явился он в замок и
плюнул в лицо дракону. И сказал ему – тихо так, но слышали многие:
«Хоть ты и трус, но вызываю тебя на поединок честный». Дракон
не был трусом. Толст он был. Это правда. Оттого и ленив. Но не
мог он уклониться от битвы, потому что не хотел навлечь на себя
бесчестия. Он был, как-никак, властитель большой земли. Поединок
назначили на следующее утро. На рассвете, во сне, покусал нашего
юношу черный кот. Проснулся он и клычки его вспомнил. Падал мокрый
снег. Догорали свечи. Одевшись, он встал, умылся колючей водой,
наскоро помолился Господу своему, поцеловал меч и вышел прочь.
Он проиграл свою битву. Дракон не стал сводить с беднягой счеты
и отпустил его прочь. А через год королевна удрала с проезжим
торговцем …………………………….…………………………………………
…………… Еще одну можно? Эта поскладней будет ……………………………………
…………… Некая женщина вернулась в родной город из-за границы, прямо
с вокзала направилась в ближайшее отделение милиции, там, будучи
принята участковым, призналась в том, что шестнадцать лет назад
совершила убийство, все обстоятельства описала, место и число
указала, и даже час, много курила, была грустна и немногословна.
Ничего не оставалось, как завести на нее дело, а ее саму в камеру
посадить, потому что кто ее знает: прописки нет, друзей нет, родные
померли, да и вообще ебанутая. Началось долгое следствие, но разъяснилось
все быстро. Убийства такого в архивах не значилось, среди неопознанных
трупов подходящего не нашлось, по адресу, выдаваемому за место
трагедии, вот уже целую жизнь проживала чета несдававших квартиру
почтенных граждан, которые слыхом не слыхивали ни о складе люстр,
устроенном якобы в их жилище, ни об извращенце татарской национальности,
пришедшем туда позабавиться с тринадцатилетней девочкой, ни о
тонкой стальной трубке, ни о залитой кровью прихожей, ни о забрызганных
мозгом стенах, ни о высосанных глазах, ни о вырванных пуговицах,
рассыпавшихся по полу и хладнокровно собранных, кроме одной, ни
о раскрытом окне, ни о пожарной лестнице, ни о чем подобном, упаси
Бог. Дело было закрыто за отсутствием состава преступления 15
февраля 1997 года ………………………………………………………
…………… Последнюю. Времени чуточку ведь осталось? Она совсем коротенькая,
правда …………… Некоего человека нашли в его комнате в полном беспамятстве,
он лежал на полу, глаза его были завязаны шелковым платком, в
комнате царил страшный бардак, он не ел, должно быть, дней десять,
должно быть, не пил. От него смердело. Он не мог говорить, он
не сказал ни слова. На полу лежала записка: «Я хочу, чтобы улетела
мышь».
«Сущее существо нашло на помойке старый стул и принесло добычу
домой. Этот стул стал единственным его другом и собеседником,
коему оно поверяло все, что бродило в его запертом сердце. Но
однажды стул словно взбесился и забил существо до смерти». Из
«Hajolimer Volksblatt» от третьего вторника марта.
|