Отрицательная политическая сакрализация как дискурсивная стратегия газеты «Завтра»

Ночью, под туманной луной, подмосковные жители видят огромного, на талых снегах, Ангела с золотым копьем. Стоит босыми ногами на сверкающем насте, нацелил острие из неба в Кремлевский дворец, готовит удар. А сзади, в черном лесу, путаясь в ветках, как огромная мохнатая обезьяна, ждет Вельзевул – схватит душу несчастного грешника, равного которому не видала земля, и утащит в ад, обгладывая на ходу длинными, как кривые сабли, зубами.

Александр Проханов. Вий пришел за душой Ельцина («Завтра». 1999. № 12)

1

К. Шмитт, которому принадлежит авторство понятия «политическая теология», указывал на соответствие тезауруса политики и присущих ей стратегий аргументации теологическому стандарту эпохи, подчеркивая структурное сходство метафизической и политической версий реальности: «Метафизическая картина мира определенной эпохи имеет ту же структуру, как и то, что кажется очевидным этой эпохе как форма ее политической организации»1 . Политическое использование исторических объективаций абсолютного добра/зла конкретизирует теологические и метафизические основания власти. Технику конструирования исторических проекций абсолютного зла вкупе со стратегиями их использования в сфере политического мы будем называть отрицательной политической сакрализацией.
Причудливые модификации классового зла, несомненно, являются системообразующим элементом советской метафизики, теологии, политики. На его онтологический статус в советском универсуме указывают маркеры тотального пространственного (враждебное инобытие капиталистического зарубежья или изнаночная сторона социалистического бытия – контрреволюционное подполье), временного («бывшие люди» ), биосоциального («мертвый хватает живого») и медицинского отчуждения. «Два мира – две системы» – универсальный алгоритм исчисления альтернативного бытия капитализма.
Гностические и манихейские корни советской идеологии – часто поминаемые гуманитариями, но слабо изученные – позволяют обосновать политическую онтологию зла. А. Безансон, уделивший наибольшее внимание этому вопросу, этическое расщепление советского универсума относил на счет общих «гностических и манихейских аспектов марксизма» . А. Базен обнаруживал субстанциальность зла в изначально определенной сущности субъекта в истмате: «История, по крайней мере в своих общественных проявлениях, утверждает крайний идеализм и полную эквивалентность субъективного фактора и социальной ценности – чисто манихейский взгляд, предполагающий, что силы, наносящие непосредственный вред истории, являются непосредственным порождением дьявола, а предательство – результат одержимости» . М. Вайскопф, напротив, указывал на противоречие между ориентированным на детерминизм среды марксизмом и сталинизмом, в котором положительные и отрицательные по своей сути агенты парят над лишенной политической потенции средой. Истоки манихейских обертонов сталинизма Вайскопф обнаруживает, прежде всего, в леворадикальной политической поэтике, соотносимой с мистериальностью и теологичностью культуры Серебряного века: «Вместе со всем большевизмом сталинизм унаследовал леворадикальную мифопоэтическую традицию, претворявшую классовую борьбу или революционный процесс в манихейскую войну тьмы и света» .
Если система представлений о классовом зле и его статусе в структуре советской реальности наводит на размышления о красном манихействе, то существование квазирациональных практик аргументации метафизической угрозы и ущерба, освоенных даже районными пропагандистами, заставляет заподозрить большевиков в увлечении схоластикой . К числу продуктов этих дискурсивных упражнений можно отнести разработанную иерархию политических демонов и мелких бесов (от внешнего врага до нарушителя административного порядка), тщательно реконструированный алгоритм враждебного поведения и практики политической рецепции агентов классового зла.
Аксиома классовой борьбы – «Вместе с нами растут наши враги» – находит подтверждение в неизменном расширении враждебного пантеона: к «зверю-капиталу», «кулаку-пауку», «бело-монархической гадюке» добавляются «враг народа», «вредитель», «хвостист», «двурушник», «лакированный коммунист», «летун», затем ряды недругов пополняются «безродным космополитом», «врачом-убийцей», «тунеядцем», «стилягой», etc. Истоки умножения политических сущностей и перманентного расширения враждебной «вселенной», по мнению А. Безансона, лежат в утопической природе социализма: «Коммунистическая мораль <…> строится на сверхприроде, которой не существует, и на истории, лишенной истины» . Жесткая система этической категоризации позволяет отождествить со злом – капитализмом все, что не соответствует эталону коммунистической морали. Согласно этой логике, врагом советской власти становится тот, кто не может быть назван «советским человеком», «строителем светлого будущего», etc. Это позволяет нам соотнести описанные Безансоном стадии тоталитарного разрушения реальности с версиями конструирования радикальной враждебности в советском политическом дискурсе.
1. На первых порах уничтожается явный политический противник, воспринимаемый как внешний враг политического субъекта («империалистическая гидра», «звери-белогвардейцы», «контра», etc.). Актуальный враг не нуждается в дополнительных подтверждениях враждебности – его обвиняют на основе очевидной каузальности деструктивного действия (причина бедствий, источник угрозы) . Круг актуальных врагов советской власти четко определен, а время их существования ограничено рамками революционного перехода, что концептуализировано в утопическом проекте всемирной революции или более прагматичных теориях бухаринского круга о «постепенном затухании классовой борьбы» и «врастании частника в социализм».
Это – неспецифическая для советского жизненного мира универсальная стратегия сакрализации внешнего врага на основе его радикальной и открыто манифестируемой агрессивности, прежде всего, в ходе военной экспансии или ее реальной угрозы («фашистская нечисть», «империя зла», «Бен Ладен – воплощение мирового зла»).
2. Затем, по мысли Безансона, начинается разрушение реальных и потенциальных очагов общественного сопротивления (борьба с так называемыми «классово чуждыми элементами», альтернативной прессой и партиями). Мера вины политического противника, возникающего на этом этапе онтологической деструкции, определяется его социальной идентичностью и оказывается нерелевантной проступку. Генеалогия, имущественный ценз, образование или национальность становятся поводом для констатации социальной инаковости, угрожающей общественному строю.
Эта стратегия построения враждебности и приписывания вины может быть обнаружена в репертуаре радикальных политических режимов: если в Советской России эпохи военного коммунизма боролись с «бывшими», то в нацистской Германии универсальным врагом, чья вина определялась социальной (этнической) идентичностью, был еврей. Отсутствие обязательной связи между виной и асоциальным действием обнажает иные, трансцендентальные частному опыту основания политического обвинения.
Преступные в глазах власти действия политического субъекта реконструируются на основании поведенческих клише, входящих в круг негативной идентификации (например, кулак-паук и вампир-эксплуататор a priori тянут соки из наемных рабочих и всячески притесняют их). Эта семантическая тождественность персонажа и сюжета была описана О. М. Фрейденберг как системообразующая характеристика мифа: «Герой делает только то, что семантически сам означает» . Мифологические корни вины на дискурсивном уровне проявляются в различных техниках отрицательной сакрализации враждебного персонажа.
3. Далее коммунистическая деструкция генерализуется: разрушается все, что может быть названо реальным. Безансон дает этому следующий комментарий: «Однако тут партия обнаруживает, что социализма как свободного и саморегулирующегося общества по-прежнему не существует и что для его наступления по-прежнему требуется принуждение. Между тем, согласно учению, существует лишь две реальности: социализм и капитализм. Значит, реальность сливается с капитализмом, и на третьем этапе следует разрушать все, что реально <…>» . Обоснованием бунта против реальности становится новая стратегия идентификации виновных и новая версия причинности обвинения, актуализированные в ходе конструирования образа «внутреннего врага».
Уникальность внутреннего врага заключена в дислокальном характере его существования, фальсифицированной социальной идентичности и решающей роли персональной идентичности (и прежде всего политического психотипа) в обнаружении этой разновидности противника. Поиски внутреннего врага ведутся среди «своих», что приводит к расщеплению одобряемой социальной идентичности («коммунист», «советский человек», etc.) и расколу социалистической действительности по этико-гносеологическому основанию – истинное/ложное. Размытые критерии новой категоризации и их политико-психологический характер породили особый тип отрицательной сакрализации, эмблематичный для советского политического дискурса.
Внутренний враг соединил в себе соответствующую советскому стандарту форму поведения и идейно чуждое душевное содержание (маркировка «двурушник»). Это позволило обнаруживать противника реального, но невидимого: «Тов. Сталин уже давно сказал, что враг меняет свое внешнее обличье. Он маскируется. Он действует тихой сапой» . Способность к социальной мимикрии позволяла обосновать высокую вероятность обнаружения политического противника среди «своих» (врагом мог быть каждый!), становилась аргументом в пользу его вездесущего присутствия и исключительного положения в иерархии классовых недругов: «Враги пробираются во все наши организации. Они овладевают нашим доверием и зло морочат нас. Они притворяются нашими преданными друзьями и потому опаснее открытых врагов» . Внутренний враг, двоедушник, могущественный и скрытный, коварный, лживый, предающий, меняющий личины, злонамеренный и осознающий свою онтологическую укорененность во зле, стал наиболее выразительным проявлением и продуктом отрицательной политической сакрализации в Стране Советов.
Пространством, в котором реализовывалось его инобытие, как правило, оказывалась душа (там он был полностью тождествен мировому классовому злу и внешнему врагу как иерарху этого зла). В реестр изъянов враждебной психики включены характеристики, обозначенные нами как враждебная психологическая триада: 1) альтернативная психология предателя (центральные образования – злая воля и холодный расчет), 2) политическая гипопсихология (слабость политической перцепции – классовая слепота, потеря классового чутья и бдительности, политическая абулия – безволие) и 3) политическое безверие (к нему можно прибавить знаки классово чуждой депрессивности – черный пессимизм, уныние etc.). Поиск противника в психологическом измерении, слабо подвергающемся экспликации и политико-правовой рецепции, приводил к сакральному отождествлению психотипа и социального типа («заразиться мелкобуржуазной психологией»).
Вторым условием экспансии внутреннего врага в каждую «пору советского общества» стала новая версия социальной и экономической причинности, основанная на гипертрофированной персонализации дисфункций и признании первенства преднамеренного над случайным. Таким образом, для отрицательной политической сакрализации «внутреннего врага» использовалась и магическая, и мифологическая стратегия приписывания вины.
Система социально-экономических и административно-хозяйственных отношений в этом случае видится как мир таинственно-невидимых, но однозначно недобрых сил: «Но <…> необъяснимые вещи стали твориться вокруг изобретателя. Человек суеверный приписал бы все колдовству, иначе нельзя было бы истолковать совершенно сверхъестественные явления во вполне естественной обстановке <…> Словно чья-то таинственная, многоопытная и чрезвычайно настойчивая рука водила всеми окружающими Трегера людьми и даже предметами, то подхлестывая всю работу вперед, то создавая препятствия буквально на каждом шагу. Самый воздух как будто уплотнялся, то мешая шагать вперед, то толкая сзади <…>» . Как можно проинтерпретировать этот фрагмент? Прежде всего, следует отметить, что трудности внедрения сакрализованы. Далее, активность незримого врага рассматривается как набор манипуляций. Эти манипуляции позволяют обрести контроль над людьми, предметами и, что особенно важно, над профессиональной активностью. Наконец, объективные обстоятельства рассматриваются как субъективные, наделенные политической волей (помогающий или мешающий воздух) и силой. Это приводит к актуализации архаических версий каузальности, сопоставимых с описанной Л. Леви-Брюлем партиципацией . Такую концепцию реальности вкупе с присущими ей стратегиями конструирования субъектности мы будем называть политической магией. И вредитель – один из первых плодов отрицательной политической сакрализации этого типа.
Реальность, к которой принадлежал враг, описывается как версия социального, экономического и политического антимира – «обратная сторона нашего строительства». Зеркальное конструирование отрицательного политического персонажа делает врага близнецом-антагонистом советского человека. Например, общественная и трудовая жизнь вредителя реконструируются на основе советских партийно-хозяйственных образцов с отрицательным знаком целеполагания. Только так можно объяснить появление утверждений о «вредителях-новичках» и «вредителях с восьмилетним стажем», стремление следствия восстановить организационную структуру разветвленной сети вредителей, подозрительно напоминающую инфраструктуру советского хозяйства («но организация имела "филиалы" и "инстанции" в Харькове, в Москве и за границей» ), размышления о возможностях планового причинения ущерба («производилась ли предварительная разработка планов вредительства?» ), перенос на враждебную организацию базовой характеристики самой ВКП(б) («основным признаком организационной структуры провалившегося в конце концов комплота был строжайший централизм» ). Интерпретативными усилиями власти был даже порожден симулякр теневой экономики, когда структуры советской промышленности имели дубли – виртуальные вражеские подразделения: «Рядом с официальным техническим центром есть вредительский центр» . Эта манихейская по своей сути процедура вошла в арсенал тоталитарного конструирования реальности.
Формальное сходство советского человека и врага лишь оттеняет радикальную чужеродность последнего. В работе К. Шмитта «Понятие политического» содержится чрезвычайно важное для понимания сути политической демонологии указание на связь между способностью обозначить врага и существованием политического субъекта. Наилучшим, по мнению Шмитта, является образ тотально отчужденного противника («совершенная инородность чужого»). Такой образ врага прежде всего позволяет формулировать и поддерживать аутоидентичность политического субъекта («гомогенность народа») . Максимальная инородность врага конвертирует политическое в миф. Радикальная степень отчуждения, как показывает советский опыт, находится за пределами антропологии: «Стать вредителем может только тот спец, который потерял профессиональную честь, у которого, напротив, развились инстинкты жука-вредителя» .
Этический полюс чужого – демоническое. Анализируя советский архетип врага, Х. Гюнтер указывает на его нечеловеческую – зверино-демоническую природу: «Бросается в глаза близость демонологическим представлениям Средневековья, согласно которым подчиненные сатаны являются антагонистами небесной иерархии и врагами человека» . Можно говорить лишь о разных вариантах «расчеловечивания» политического противника в ходе отрицательной политической сакрализации. Все они заимствованы из стратегического набора народной демонологии и богословия – отождествление с нечистой силой («демон-искуситель техник Некрасов» ), злыми покойниками («Емельян Колодуб – вампир, угнетатель рабочего класса, непримиримый опасный враг советской власти» ) или нечистыми животными («они заговорили по-настоящему, языком волков», «бело-монархические гадюки»). Отдельную разновидность отрицательной политической сакрализации составляет медицинская демонология («язвы советского организма», «болезни советского производства», «манычский гнойник»). Отказ от человеческого, возведенный в принцип тоталитаризма, в работе И. Смирнова назван негативной антропологией. Надо полагать, что негативная антропология является не только философско-антропологическим, но и политико-антропологическим основанием для замены враждебной персоны политическим демоном.
Размышляя о функциях демонизированного противника, следует упомянуть о его включении в структуры политико-экономической каузальности, о мобилизующем воздействии, об архаизирующем влиянии на механизмы политико-правового регулирования общественной жизни. Х. Гюнтер , например, прямо указывает на взаимосвязь между структурой советской реальности и обязательным присутствием в ней персонажа-врага и инфернальных сюжетов. Наличие «объективного противника» придавало смысл основному способу советской жизни – борьбе, было отражено в специфических отношениях тоталитарного чело­века и враждебного по отношению к нему мира, было неотъемлемой составляющей массового политического сознания (тот же Гюнтер относит «врага» к числу основных советских архетипов наряду метаобразами героя, отца, Родины-матери, большой семьи). В качестве «козла отпущения» фиктивный враг играл немаловажную роль в разрядке эмоционального напряжения общества, живущего в экстремальных условиях. Но главное, советские политические демоны были безотказным инструментом для производства базовых версий позитивной социальной и политической идентичности.
Производный от условного позитивного образа (как, например, вредитель – антитеза честному труженику), враг порождал героя (в противовес вредителю был задуман стахановец). Исключительное злодейство шахтинцев-спецов превратило честный труд в доблесть, подвиг, подвижничество, т.е. привело к сакрализации социально одобряемой формы поведения. Сталин в своей речи, посвященной итогам июньского пленума ЦК, описал эту порождающую функцию врага. Генсек напомнил, что именно Колчак заставил большевиков создать пехоту, Мамонтов – кавалерию. Теперь тов. Сталин откровенно рассчитывал, что «наши хлебные затруднения» и «шахтинское дело» тоже принесут свои «благотворные результаты», «не пройдут и не могут пройти даром для нашей партии» . На эту закономерность заставляет обратить внимание Ш. Плаггенборг. Занимаясь анализом советского плаката эпохи гражданской войны и раннего НЭПа, он обнаружил, что типический образ классового врага (царя, попа, кулака, белого генерала и польского пана) значительно опережает появление «галереи положительных героев». Даже после того, как красноармеец и пролетарий заняли свое место среди агитационных визуальных клише, утверждает Плаггенборг, число «антивражеских» плакатов значительно превосходило количество «триумфальных». Автор не приводит своего объяснения этой асимметрии, однако отмечает, что ее причины несводимы ни к стилистической динамике советского плаката, ни к идеологической некомпетентности художников: «При просмотре плакатных каталогов возникает впечатление, что причины кроются не в недостатке сознания, духовной удаленности от революции, пролетариата или Коммунистической партии, а в других приоритетах» . Можно предположить, что отсроченная сакральная идентификация героя формируется в советской политической культуре на основе отрицательного образа, интегрированного в мифологическую реальность. Настоящим героем оказывается тот, кто борется с врагом.
Это обстоятельство заставляет еще раз вернуться к логике умножения врагов советской власти. Первоначальное впечатление о хаотичности сонма политических демонов рассеивается. Враги структурируют советскую реальность по горизонтали («в деревне – кулак, в городе – нэпман, на производстве – вредитель») и вертикали («прогульщик»-«вредитель»-«внешний враг» – «еще выше – еще более сгущаются тучи <…> и наконец почти сплошной туман – заграница» ). Всякая очередная сфера политической, экономической, социальной заинтересованности власти или ее новое начинание маркируется новым отрицательным персонажем (например, началась битва с правой оппозицией – появились хвостисты; была провозглашена благотворность самокритики для беззащитного перед политическим искусом советского сознания – тут же возникли непроницаемые для самокритики «лакированные коммунисты»). Своевременное внедрение эмблематичного отрицательного персонажа позволяет перекодировать профанную деятельность в подвиг («героические будни»), а ее дисфункции – в преступление, радикально изменяет мотивировку повседневных операций и расширяет набор официальных санкций, а кроме того, приводит к позитивной сакрализации нормативного типа поведения .
Исключительная значимость сакрализованного политического противника наводит на размышления о существовании прямой взаимосвязи между дееспособностью советской власти в целом и ее способностью к порождению демонического внутреннего врага в подконтрольных дискурсивных пространствах. В основе этой взаимосвязи – комплиментарность процессов положительной и отрицательной политической сакрализации.

2

Современная леворадикальная пресса, сохранившая дискурсивное ядро политической демонизации, интересна для понимания специфики этого феномена. Она не только воспроизводит традицию негативной коммунистической риторики, но и в некотором смысле доводит отрицательную политическую сакрализацию до логического завершения, декларируя достоверность ее историко-культурных оснований – христианских и архаических (магических) демонических кодов.
Не секрет, что советский дискурс во многом складывался под влиянием христианства, которое проступало и в объективированных в языке большевиков способах упорядочения действительности , и в общей тональности идеологии. М. Вайскопф, уделивший внимание этому вопросу, подчеркивает, что «дело, конечно, не только в церковной фразеологии, воздействие которой на большевизм обычно интерпретируется крайне поверхностно, и не только в сквозящей за ней самоидентификации всего ленинского движения с "первоначальным христианством"» . Исследователь полагает, что интерпретативная мощь христианства сказалась на формовке политического поведения, в том числе и на восприятии внутрипартийной борьбы сквозь призму ересей . Другое дело, что сохранение выработанной в рамках христианства системы отношений и сил, активная эксплуатация ветхо- и новозаветных мотивов сочетались в идеологическом конструировании большевиков с подменой сущностей (место животворящего духа заняла материя, Царство Божие обернулось коммунизмом, апостолы – вождями, святые и мученики – героями революции, etc.) и маскировкой источников заимствования. В ситуации богословского плагиата советские квазиатеисты старались избегать прямых политико-теологических отождествлений, поскольку эта операция ставила под сомнение когерентность идеологической конструкции .
Хотя М. Вайскопф рассматривает раннехристианскую идентичность в качестве универсальной стратегии самоотождествления всех «карбонариев» , современные российские левые радикалы все же уникальны в этой аутоидентичности, поскольку вполне откровенно (и довольно органично) соединяют в национал-патриотизме догматы большевизма и православия. Эта политико-теологическая эклектика образует дискурсивное основание еженедельника «Завтра» .
Признание адекватности православных кодов большевистской поэтике позволяет реинтерпретировать советский опыт сквозь призму христианских ценностей, тем самым вернуть ему потерянный в ходе перестроечно-постсоветской десакрализации статус священного. Техника реставрации опирается на археологию идеологии – извлечение на поверхность латентных религиозных кодов, составляющих ядро советских символов. Скрытые метафоры языка Совдепии у левых радикалов обретают пронзительность реального. Так, хрестоматийный образ победителя-Жукова, на белом коне попирающего поверженные фашистские знамена во время Парада Победы, обретает максимальную степень объемности и достоверности в текстах Проханова и его товарищей, где открывается не только глубокий символизм имен, но и истинная сущность советского маршала – «Чудотворец», «Победоносец». Среди политических симулякров, удачно имплантированных в советскую историю, – «храм под открытым небом – Красная площадь», «алтарь веры – Мавзолей», «талисман загадочной красной цивилизации – тело Ленина», декларируемая тождественность Нового и ленинского заветов, etc.:

«Но не брошен храм красной цивилизации, не покинут алтарь красной веры. На его ступенях, у его столпов, у горящего иконостаса сражаются ревнители великих заветов <…> Подобно монахам Средневековья, переписывающим античные свитки, делающим тайные копии с фаюмских портретов, спасают великие ценности советской культуры <…>», сохраняют для потомков «прекрасные образы пророков и мучеников, погибших, как первохристиане, в застенках, павших, созидая мистическое Царство Добра» .

Обратная инверсия – возвращение коммунистическим ориентирам и ценностям первоначального христианского звучания – позволяет описывать символистический капитал большевизма в понятиях вечного, непреходящего, мистического. Эта генерализация трансцендентального делает идеологию и сакральную идентичность новых большевиков неуязвимой для конкретно-исторической критики. На смену демонстрации «совка» – дискредитированного антропологического продукта тоталитарной эпохи – приходит посвящение в сокровенную суть коммунистического человекотворчества – «открыть в человеке Ангела» .
В соответствии с христианской традицией, степень собственной святости у левых радикалов определена мерой мученичества: «Мы, патриоты России, понимаем, что по Божьей воле нам досталась страшная и святая доля выстоять и не сдаваться» . Новые российские демоны должны вызвать к жизни новых героев, святых, подвижников.
Иерархия отрицательных политических персонажей в дискурсе «Завтра» воспроизводит лестницу советской политической демонологии: внешний враг – тождественный ему внутренний враг – мелкие предатели и изменники – их пособники . Иерархом зла в современной леворадикальной редакции на первый взгляд кажется Америка. Ее недвусмысленное отождествление с царством Антихриста проступает, например, в антиутопии «Технотронный Ад» . Однако при ближайшем рассмотрении зловещее первенство Штатов не выдерживает критики.
Теологи и идеологи из «Завтра» не ограничиваются ветхозаветными («служители Золотого Тельца») и апокалиптическими («зверь-капитал», «вавилонская блудница») маркерами загнивающего капитализма из советского репертуара. Следуя до конца по пути отрицательной политической сакрализации, они стирают грань между политическим и метафизическим, вынося источник зла за пределы политики, географии, экономики и истории в сферу абстрактно-метафизической субъектности. Ее внушительные контуры проступают из развалин непобедимой России: «Кто этот исполин, сумевший уязвить в самое сердце народ, казалось бы, всей своей историей доказавший свою непобедимость?» На основании монументальности содеянного (развал Союза) автор отвергает предположение о руководящей и направляющей роли США:

«Первое, что приходит в голову: Америка! Как лидер, олицетворение враждебной, во всем противоположной нам цивилизации <…> Америка сама является жертвой, правит ей загадочное ZOG (Сионистское Оккупационное Правительство), растоптавшее ковбойскую, «пионерскую» душу Америки (уместное упоминание "пионерской души" сокращает дистанцию, подчеркивает родство товарищей по несчастью. – Г. О.), сделавшее ее орудием какого-то страшного, античеловеческого замысла» .

Казалось бы, отвергнув геополитическую локализацию зла, автор указывает на национальный фактор этой напасти, актуализируя вязкое клише «жидо-масонского заговора». Однако он использует этот черный шаблон лишь для того, чтобы, отбросив его («евреи – сами объект манипуляции»), указать в бездну:

«Таким образом, наш хитрый, изворотливый враг наднационален и экстерриториален. Долгое время о его существовании можно было только догадываться, теперь – он вышел из тени <…> Страшная, уравнивающая и обезличивающая все и вся сила, используя Америку и страны Запада (выносившие и родившие ее) в качестве мощного тарана, сокрушила нашу Родину <…> Сущность этого факта инфернальна. Слово "мировое правительство" на самом деле описывают только видимую ее часть. Америка и иже с ней – лишь инструмент <…> Сейчас, когда вещи обнажают свою тайную подкладку, а всадники Апокалипсиса уже седлают своих разномастных коней, у нас впервые появилась возможность увидеть нашего врага буквально лицом к лицу. Увидеть и ужаснуться <…>» .

Нисходящее структурирование инстанций зла, суеверное избегание подлинных имен, обращение к невербализованным страхам, риторика от Иоанна – вот лишь некоторые тактические приемы насыщения инфернальных политических метафор реальностью. Если в советской версии демонизма политические агенты получали метафизический статус, то современный леворадикальный вариант отрицательной сакрализации позволяет превратить метафизические сущности в политических агентов.
После Америки и евреев действенными инструментами мирового зла становятся олигархи («Народ, миленький, оторви глаза от грядок с морковкой, посмотри чуть выше – по твоим головам в лакированных блестящих штиблетах ступает Борис Березовский») , но в гораздо большей степени демонизируются реформаторы – Гайдар (его монструозная сущность разорителя проступает в вампирическом маркере «причмокивающий») и Чубайс. Для его отрицательной сакрализации в духе народной демонологии обыгрываются внешние данные (лицо, напоминающее «раскаленную на адском огне медную сковороду») или метафизически обосновываются должностные проколы («Чубайс, ставший для России языческим Богом Зла, превративший Родину-мать в голубую сосульку») .
Предательство («иудин грех») интерпретируется как поведенческий стандарт должностных лиц эпохи Ельцина и Горбачева:

«Когда Горбачев, окруженный носатыми советниками, предавал Хоннекера <…> Когда Ельцин разрубил Советский Союз, оставил от армии и обороны ошметки <…> Мы имеем дело не с поздним прозрением. Не с отсутствием дальновидности. Не с политическим романтизмом. Мы имеем дело с иудиной изменой как в этом, так и во всех других случаях. Все эти эксперты по Чечне, советники и помощники президента по безопасности, все эти вертлявые чинуши в администрации, внешнеполитические комментаторы демократических газет, телеведущие с тараканьими усами – они и есть НАТО, его передовой отряд и спецназ, заброшенный в самый центр преданной и оскопленной России» .

Сопоставление с главным для всех христиан предательством указывает на природу изменников, а установление их тождественности внешнему врагу («они и есть НАТО») лишь подчеркивает радикальную политическую враждебность и инаковость. В качестве основания для классификации российских политических деятелей газета предлагает калибр предательства:

«Не сравнить Иудищу Яковлева с Иудой Рыбкиным или Иудушкой Селезневым. Различны вес, размер, ширина петли, толщина ветки, на которой они повиснут. Общая у них – смола, в которой они будут кипеть на том свете» .

За «беспалым Иудой», бесспорно, скрывается основной враг России – Борис Ельцин. Профанно-медицинские знаки президентской немощи, оказавшиеся в центре внимания российской прессы с 1996 года, не могут помешать бдительным провидцам из «Завтра» разглядеть истинную природу главы государства, естественно, находящуюся за пределами антропологии:

«Как наваждение ада, он захватил великое государство. Самодур, невежда, безбожник, бессмысленный и злой истукан оживлялся на мгновение лишь тогда, когда уничтожался очередной ломоть жизни – погибал Советский Союз или истреблялся Черноморский флот, или горел под пушками Парламент, или погибал под бомбами Грозный. Он – уродство истории, ее вывих и опухоль» .

Больной Ельцин в лучших традициях медицинской демонологии интерпретируется как инфернальный агент хворей российской государственности. Отрицательная сакрализация амбивалентного состояния главы государства – политической неподвижности и тлетворного влияния – обыгрывается дважды. Во-первых, глава государства – это истукан, языческий идол. В такой ипостаси он рассматривается как чуждая и враждебная православному народу сила, опасная даже в своей неподвижности. Во-вторых (и это основа навязанной идентичности), он – труп (мертвяк, заложный покойник, упырь), исключенное из жизни, а потому глубоко враждебное ей демоническое существо. Это нетрудно заметить уже по характеру заголовков передовиц: «В могилу Ельцина вгонят кол», «Дыхание президента рождает эпидемии», «Ельцин погрузился, как гнилой топляк», «Тело Ельцина положат в муравейник», «Вий пришел за душой Ельцина», etc. Еженедельник «Завтра» использует все обязательные фольклорные маркеры нежити для усиления убедительности некрополитического образа. В народной демонологии козням таких вот активных мертвецов приписываются стихийные бедствия, болезни, неурожаи, а наиболее эффективным способом борьбы с подобной напастью, согласно народным поверьям, является вбитый в могилу активиста осиновый кол. Богатый фольклорный субстрат позволяет главному редактору «Завтра» вовлечь «политический труп» в поистине метафизическую вязь причин и следствий:

«Государство, в центре которого он лежит в своем малахитовом саркофаге, с золотыми вензелями, под двуглавым штандартом, исполнено мучительными заболеваниями <sic!>, что не отмечены в атласах эпидемий. Грипп, который, как ветер, летит над страной, выкашивая миллионы, – есть последствие кремлевской встречи Бордюжи, когда забыли прикрыть крышку саркофага, и оттуда вырвался сквознячок больного дыхания. Самолеты, пролетающие в радиусе тысячи километров от священной гробницы, теряют управление, у них отказывают двигатели, и они рушатся на землю. Катастрофы и аварии в шахтах, где от удушья гибнут шахтерские смены, случаются от того, что тлетворные газы из августейшей могилы проникают в забои и производят взрывы. Без видимых причин от ядовитого огня возгораются здания, и никому невдомек, что в Самаре вспыхивает аэрозоль высочайшей слюны, когда происходят скандалы в Барвихе и прослушиваются фонограммы переговоров Березовского и Дьяченко. Три девочки выбросились из окна, медики и юристы ищут причины поступка, и никто не спросит, почему из океана выбрасываются на берег киты. Потому что больна Вселенная. Потому что где-то взорвалась и погибла звезда. Потому что в украшенной самоцветами кремлевской могиле лежит истукан, от его присутствия распадаются молекулы мироздания. И чуткие дети понимают, что невозможно жить в этом мире, где гибель проникает в воду, в воздух, в музыку, втекает в каждый дом по каналу НТВ» .

Правдоподобность лихого ужастика опирается на достоверность нездорового физического и безжизненного политического тел президента. Характеристики недоступного взору сограждан жизненного пространства президента – «могила», «саркофаг» – эффектно довершают некромантскую идентификацию. Ритмические повторы, позволяющие установить тождественность большого (Вселенной) и малого (истукана), методично реконструируемые связи между телесным актом политического монстра и дистантным событием – безусловно архаичны. При этом Проханов оставляет далеко позади условный реализм советской политической демонологии, в рамках которого приписывание вины, дабы не превратиться в фарс, требовало хотя бы квазирационального обоснования (пожар в ходе персонализации происшествия превращался в банальный поджог, катастрофы – в диверсии; те, кто «ядовитыми газами травили советских шахтеров», были всего лишь злостными нарушителями техники безопасности, и даже злобные империалисты, протянувшие щупальца к сердцу Донбасса, на поверку оказывались не пугающими монстрами, а организаторами разветвленной шпионско-диверсантской сети). Главный редактор «Завтра» не скован этими условностями – претворяя метафоры в жизнь, он превращает политику в магическую практику.
Тело Ельцина в этом случае рассматривается как колоссальный магический ресурс, резервуар темных сил, зловещий талисман космического масштаба , самим фактом своего присутствия искажающий ход событий и изменяющий состояние сознания россиян: «И чтобы не развеялись чары и колдовство, опоенному народу то и дело показывают Ельцина, бессмертного, не нуждающегося в мавзолее» . Те, кто используют тлетворный артефакт на погибель стране, – окружение президента – именуются «кремлевскими магами и колдунами»:

«Маги из окружения Ельцина, готовящие ритуальное убийство Мавзолея как завершающий этап истребления Советской Истории, предлагают иную символику. Их воскресший двуглавый орел, напоминающий курицу-гриль, знаменует убийство России» .

В магической реальности, структурированной персонализованными силами/действиями, означаемое, как известно, тождественно означающему. А вот от декларации деструктивности символики оказывается совсем недалеко до описания ритуала убийства государственности. Это сакральное действо, по мнению редакции, состоялось в ЦДХ осенью 1997 года, когда во время performance под государственным флагом России была заколота живая овца (заклание российской государственности) . В подтверждение эффективности политической черной магии корреспондент приводит аналогичный случай, когда в конце 80-х – начале 90-х при подобных обстоятельствах погибла свинья, символизировавшая (почему-то) СССР. Изящные экскурсы в историю жизни и смерти домашних животных могли бы остаться политической аллегорией, если бы в качестве главного режиссера действа не был указан Чубайс. В этом случае традиционные обвинения политика в разорительной приватизации, развале экономики и ориентации на Запад приобретают метафизический характер, а активность политического персонажа переводится на сакральный уровень: черный маг Чубайс извел родную страну.
Бесспорно, харизматическая монструозность Ельцина оказала определяющее влияние на стратегии демонизации российского политического истэблишмента : его представители описываются как колдуны (имеющие доступ к сакральному телу или отвечающие за его волшебную демонстрацию россиянам ) или разновидность нежити (занимают нишу в иерархии немощной/мертвой власти). Среди них – разные версии российского правительства, всем коллективом («кремлевские упыри» ) или персонально («приглядывается сквозь тройные окуляры к очередной жертве Шохин» ) зачисляемого в разряд нечисти; представители журналистского цеха («косматый Сванидзе тянет во все стороны свои телевизионные щупальца и присоски» ); сатирики (им особенно достается за десакрализацию святого русского народа – канон и ирония несовместимы) . В последнее время в рядах темных сил сатириков потеснили паразиты-политологи («политологи тихонько вонзают людям в мозг тонкие хоботки и, сладостно причмокивая, выпивают содержимое») . И уже у самого подножья отрицательной иерархии копошатся абстрактно-брутальные новые русские.
Эффектным фоном для отрицательной политической сакрализации становится катастрофическая картина мира, апокалиптический горизонт событий:

«Бесшумно и мягко работает помпа, построенная Гайдаром и Чубайсом, откачивает из России ежегодно пятьдесят миллиардов долларов. Россия лишается крови, как мученица в концлагере, лежит в полосатом рубище, умирает от дистрофии. Учительница идет на панель, стреляется от тоски академик, эстонский хирург пересаживает почку голодного русского больному еврею» .

Радикальные версии военного, экономического и медицинского криминала поясняют действие властей как преступление против человечества. Констатация зловещей уникальности исторического момента лишь усиливает напряжение («Никогда за всю историю России не было стольких измен и предательств друзей и союзников, как при Горбачеве и Ельцине» , «у нас впервые появилась возможность увидеть нашего врага буквально лицом к лицу. Увидеть и ужаснуться <…>»). В обязательном наборе жертв катастрофы помимо несчастной учительницы и жалкого академика, как правило, можно обнаружить промышляющего на помойке дитятю, погибших в чеченской войне и непременно – убиенный «миллион русских ратников» – ежегодную демографическую недостачу. Засилье смерти и умирания в этих катастрофических зарисовках – дополнительный аргумент в пользу некротическо-колдовской сущности российской власти, транскрибирующей все живое в мертвое:

«Народ не может не чувствовать, как из него осторожно извлекают ребра, позвонки, жизнетворные органы, сцеживая кровь, превращают в чучело, наподобие тех скукоженных головок, что лежат на прилавках колдовских рынков Мехико» .

Ригидный корпус апокалиптических сюжетов включает в себя «бойню в Чечне», аварию «Курска», «сатанинский пожар в "Останкино"», вымораживание Приморья, затопление станции «Мир» – «русского космического Парфенона». Их монотонно-вязкое воспроизведение лишний раз позволяет различить за художественно-брутальным эпатажем инструмент пропаганды.
Интерпретируя российскую политику как поле решающей битвы добра (великого прошлого) и зла (жалкого и деструктивно-катастрофического настоящего), редакция «Завтра» (по извечной отечественной предрасположенности к оксюморонам) ожидает появления спасителя из легендарного вчера:

«Придите ночью на Красную площадь. Брусчатка, как светящийся черный чугун. Таинственно-алый, сложенный из карельских глыб Мавзолей. Золотой, с циферблатом, обруч. Рубиновая немеркнущая звезда. Коснитесь рукой брусчатки, и вы услышите трясенье земли. Идут поколения героев, ваши деды, отцы. И вы идете в их сдвинутых тесно рядах. Так будет всегда. Будут колонны героев. Будет Родина. Будет Победа. А мертвая лягушка реформ неизбежно упадет в муравейник. Превратится в хрупкий скелетик. В назидание юннатам» .

«Вечное возвращение» лежит в основе этой позитивной сакрализации: время советских побед становится временем мифологическим, в пределах которого устанавливается неподлежащая критике тождественность героических предков и потомков, где социальная память оказывается сильнее витальности.
Когерентность политического романса, ориентированного на реставрацию почитаемого прошлого и реконструкцию обесцененной социальной идентичности, нарушают политические демоны. Построенные по советским лекалам отрицательной политической сакрализации , они ориентируют массовое сознание на появление нового героя, достоверность которого левые радикалы почти наверняка не смогут признать в силу своей безнадежной удаленности от публичной политики и политического Олимпа (именно это позволяет им интерпретировать современную власть как средоточие зла).

P.S. По иронии судьбы, героем, дискурсивную нишу которого создавали левые радикалы своей отчаянной демонизацией проблем и персонажей российской власти, оказался нынешний президент России. Его сакральное амплуа – «спаситель Отечества» («Если помогу спасти Россию от развала, то этим можно будет гордиться») – было конкретизировано в предсказанном «Завтра» явлении «собирателя и миротворца», защитника ослабшей власти и несчастного народа, «адепта законности и порядка», «меча карающего». И накопление символистического капитала этого политика, и конструирование его харизмы стали результатом демоноборчества . Пока опомнившиеся левые радикалы убеждают народ в том, что его обманули, подсунув фальшивку, лжегероя, картонную куклу, целлулоидный шарик, пока они доказывают, что темное настоящее продолжается и страной по-прежнему правит «мертвый» Ельцин , президент Путин становится героем мирового масштаба. Право на эту идентичность ему дает участие в битве с актуальной версией абсолютного зла – международным терроризмом.

1   Шмитт К. Политическая теология / Ю. Коренец и А. Филиппов, перевод. М., 2000. С. 70.

2 Иной взгляд на проблему зла в советском универсуме имеет В. Паперный. Рассматривая отечественную культуру как чередование двух ментальных типов – культуры 1 и культуры 2, – автор относит способность различать добро и зло (а следовательно, и радикальный вариант этой дифференциации – субстанциальность этических оснований) к числу типологических характеристик культуры 2. По его мнению, культуре 1 (в советской истории это 20-е и 60-е гг.), ориентированной на детерминизм среды и понятие социальной (а не онтологической) дефективности, не ведома жесткая этическая дифференциация, получающая политическое и метафизическое обоснование: «Можно сказать, что культура 1 не различает добра и зла, ее мышлению свойствен, так сказать, средовой детерминизм <…> Всякое девиантное поведение с точки зрения культуры 1 – это всегда лишь следствие неправильных условий, поэтому в чем бы оно ни выражалось – в болезни, в преступлении, в ложной идеологии, – его не надо стыдиться, прятать, надо просто изменить условия, и все исправится автоматически» (Паперный В. Культура Два. М., 1996. С. 191). Зло, не имеющее сущностных оснований, не подлежало персонализации. Однако этому тезису противоречит наличие в той же политической культуре 20-х абсолютизированных образов врага – «зверя-капитала», «вампира-эксплуататора», «империалистической гидры» и т. д. Другое дело, что все разновидности радикальной классовой враждебности в этой эпоху были обнаружены за пределами революционного сообщества (они легко распознавались как классово чуждые элементы). Культура 1 по своей сути не знала образа абсолютного внутреннего врага.

3 Темпоральную инородность старого и нового порядка зафиксировал репортер «Правды» А. Зорич. Он находит метафизическое обоснование существованию непроходимой бездны между кулаком и сельским активистом во временных знаках социального инобытия: «Между ними лежат сотни лет. А судьба сделала их соседями» («Правда». 13.04.26).

4 Одно из первых употреблений – заглавие статьи в газете «На страже» от 7 ноября 1937 (см. Душенко К. В. Словарь современных цитат. М., 1997. С. 453).

5 Безансон А. Бедствие века / Я. Горбаневский, перевод. М., 2000. С. 35.

6 Базен А. Миф Сталина в советском кино // Киноведческие записки. 1989. С. 165.

7 Вайскопф М. Писатель Сталин. М., 2001. С. 167.

8 Квазилогический алгоритм реконструкции враждебной персональности и антисоветской деятельности, например, в ходе публичных политических процессов («подсудимый силой логики постепенно приходит к выводам государственного обвинения» [«Правда», 17.05.28]), нуждается в самостоятельном исследовании, однако уже сейчас можно говорить о его основательном влиянии на формирование корпуса демонических идентичностей и их дискурсивных маркеров. Существование связи между практикой логической аргументации метафизического и интенсивностью демонизации подчеркивал протестантский философ Д. Б. Рассел, сопоставивший степень разработанности демонологии на схоластическом Западе и мистическом Востоке: «Восточная православная теология, более мистическая, чем западная, уделяла меньше внимания дьяволу» (Рассел Д. Б. Люцифер. Дьявол в Средние века. СПб., 2001. С. 22). На серьезную роль схоластики в демонологическом ренессансе XV – XVII вв. указывал и Н. Сперанский (см. Сперанский Н. Ведьмы и ведовство // История инквизиции. Средневековые процессы о ведьмах. М., 2001. С. 105-120.

9 Безансон А. Указ. соч. М., 2000. С. 35.

10 Каузальность и идентичность как две стратегии приписывания вины рассматривает К. Муздыбаев. Первый тип, по мысли автора, становится основанием для конструирования моральной и индивидуальной вины (согласно авторской логике, возможности его политического использования ограничены). Обвинение, основанное на идентичности, порождает политическую, метафизическую, онтологическую и коллективную вину (см. Муздыбаев К. Переживание вины и стыда. СПб., 1995). Достоинства предложенной типологии не вызывают сомнения. Однако обращение к исторической эмпирике показывает прозрачность границ между моделями порождения вины. Например, политическая вина вредителя в советском политико-правовом дискурсе сначала конструировалась как вина каузальности – персонализация бесхозяйственности (конец 20-х), а с середины 30-х, когда сакральная идентичность вредителя (промышленный злодей) была зафиксирована, вина стала конструироваться на основе зловещей идентификации. Это заставляет нас иначе маркировать и интерпретировать выделенные Муздыбаевым стратегии. Индивидуальная и моральная вина лишены генерализации, тогда как все остальные разновидности обвинения, выделенные Муздыбаевым, представляют собой результат сакрализованного обобщения. Генерализации могут подвергнуться оба основания обвинения – и причинность, и идентичность, однако стратегии генерализации имеют различную психокультурную природу. Вина каузальности, основанная на генерализованной реинтерпретации причин и следствий сквозь призму действия политического субъекта, имеет магические основания. Вина идентичности, напротив, имеет своим основанием дискурсивную модификацию образа врага, и истоки ее сакрализации необходимо искать в мифе. Эти построения опираются на модель антропоморфной матрицы культуры, предложенную В. А. Шкуратовым, и позволяющую описывать действие в качестве историко-психологического и психокультурного основания магии, а образ соотносить с мифом (см. Шкуратов В. А. Историческая психология. М., 1996).

11 Фрейденберг О. Поэтика сюжета и жанра. Период античной литературы. Л., 1936. С. 249-250.

12 Безансон А. Указ. соч. М., 2000. С. 52.

13 «Большевистская печать». 1930. № 12.

14 «Правда». 6.07.28.

15 Кольцов М. Две силы // Правда. 8.01.28.

16 Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1994.

17 «Правда». 10.05.28.

18 «Правда». 23.05.28.

19 Там же.

20 «Правда». 20.05.28.

21 Если для К. Шмитта с дифференциации, «достигшей необходимой степени интенсивности», начинается политическое, то для Б. Поршнева с различения, помещенного в поле социальных отношений «мы – они», начинается самосознание всякой общности – ее социальная идентичность (Поршнев Б. Социальная психология и история. М., 1966).

22 «Правда». 5.05.28.

23 Гюнтер Х. Архетипы советской культуры // Соцреалистический канон. СПб, 2000. С. 751.

24 «Правда». 9.06.28.

25 «Правда». 29.05.28.

26 Смирнов И. Homo Homini Philosophus. М., 1999.

27 Гюнтер Х. Указ. соч. С. 751.

28 Сталин И. В. Соч. Т. 11. М., 1949. С. 217-218.

29 Плаггенборг Ш. Революция и культура: культурные ориентиры в период между Октябрьской революцией и сталинизмом / И. Д. Карташева, перевод. СПб., 2000. С. 195-196.

30 «Правда». 20.05.28.

31 Например, героизацию стахановского движения А. Жид рассматривал как политический инструмент трудовой мобилизации инертной (а попросту говоря – нетрудолюбивой) массы: «"Стахановское движение" было замечательным изобретением, чтобы встряхнуть народ от спячки (когда-то для этой цели был кнут). В стране, где рабочие привыкли работать, "стахановское движение" было бы не нужным. Но здесь, оставленные без присмотра, они тотчас же расслабляются. И кажется чудом, что, несмотря на это, дело идет <…> На одном из заводов, который прекрасно работает <…> мне представляют стахановца, громадный портрет которого висит на стене. Ему удалось, говорят мне, выполнить за пять часов работу, на которую требуется восемь дней (а может быть, наоборот: за восемь часов – пятидневную норму, я уже теперь не помню). Осмеливаюсь спросить, не означает ли это, что на пятичасовую работу сначала планировалось восемь дней. Но вопрос мой был встречен сдержанно, предпочли на него не отвечать. Тогда я рассказал о том, как группа французских шахтеров, путешествующая по СССР, по-товарищески заменила на одной из шахт бригаду советских шахтеров и без напряжения, не подозревая даже об этом, выполнила стахановскую норму» (Жид А. Возвращение из СССР / А. Лапченко, перевод. М., 2000. С. 35).

32 «Грехопадение спецов», «фарисейское лицо оппозиции», «иудина измена».

33 Вайскопф М. Указ. соч. М., 2001. С. 135.

34 Там же. С. 136-137.

35 И все же риторических излишеств было не избежать. Так, в 1933 г. саркастической оценки была удостоена излишне откровенная патетика эпохи военного коммунизма (речь шла о ритмизованной прозе Садофьева): «Над нами реет святая пролетарская Троица: Отец – бессмертный Маркс, Сын – великий Ленин, и дух – коммуна» (Дрягин К. В. Патриотическая лирика пролетарских поэтов эпохи военного коммунизма. Вятка, 1933. С. 54). Или, скажем, в 1925 г. «Правда» подвергла обструкции провинциальную стратегию обличения беспартийных как вариант политического вульгаризма: «Когда я думаю о тебе, о беспартийный, мне хочется воскликнуть: исчезни навсегда, проклятое исчадье ада!» («Правда». 13.02.25). Эти казусы, промаркированные в официальном дискурсе как досадные случайности или достойные пера фельетониста недоразумения, тем не менее довольно честно указывали на сокровенные основания советского политико-идеологического конструирования.

36 «Традиционное самовосприятие всех вообще революционных сил как возрожденного христианства, которое мученически сражается с жестоким ветхозаветным Саваофом-царем и сатанинскими "идолами" <…>» (Вайскопф М. Указ. соч. М., 2001. С. 136).

37 Справедливо говорить о двух уровнях леворадикального дискурса, отличающихся прежде всего степенью риторической насыщенности. Высокая риторика газеты «Завтра» – это язык описания врагов и героев, бедствий и катастроф, грядущего Апокалипсиса и таинственной красной цивилизации. Так пишутся передовые или знаковые для маркировки политической ситуации тексты, создающие леворадикальную матрицу интерпретации, фиксирующие основные идеологические коды оппозиции. Эти тексты и будут объектом нашего анализа.

38 «Завтра». 2001. № 12.

39 «Завтра». 2001. № 31.

40 «Завтра». 1997. № 17.

41 Аналогичным образом (внешний враг – внутренний враг – предатель) структурировано зло в поэтическом тексте Е. Нефедова: «Рвется душа славянская / Режет ее на части / Клювом железным лязгая / Заокеанский ястреб // Нечистью некрещеною / Следом летят наймиты / В нашей земле взращенные / Бесы и содомиты // Родину уничтоживших / Каркающих картаво / Пакостных и ничтожнейших / Сколько их, Боже правый… // Десять годов без малого / Ждем от Тебя – не чуда: / Избави нас от беспалого / И покарай Иуду!» («Завтра». 1999. № 13).

42 «Завтра». 1997.  № 19.

43 Голышев В. Лицо врага // Завтра. 2001. № 3.

44 Там же.

45 Там же.

46 «Завтра». 1997. № 29.

47 «Завтра». 2001. № 6.

48 «Президент Ельцин и обезьянка Мультик» // Завтра. 1997. № 2.

49 «Иудин грех» // Завтра. 1997. № 23.

50 Проханов А. Ельцин погрузился как гнилой топляк // Завтра. 2000. № 1.

51   Проханов А. Дыхание президента рождает эпидемии // Завтра. 1999. № 7.

52 В конструируемой магической реальности Ельцину противостоит, тем самым подчеркивая степень всесилия и всевластия этого политического монстра, Ленин. Точнее, в симметричном оксюмороне мертвое тело Ельцина в некотором роде равновелико живому телу Ленина: «Для эзотериков, магов – не тайна, что мумифицированное тело Ленина давно перестало быть оболочкой живого когда-то человека, а стало мощнейшим энергетическим и мистическим талисманом этой странной и загадочной красной цивилизации <…> Этот талисман не мертв <…>» (Шурыгин В. Война костей // Завтра. 1997. № 12).

53 «Завтра». 2002. № 2.

54 «Тело Ельцина положат в муравейник» // Завтра. 1997. № 25.

55 Фефилов А. Молчание ягнят // Завтра. 1997. № 10.

56 И не только на него. Демонизируется все, к чему имеет отношение президент (и даже экс-президент). Например, приписываемые его недоброму лоббированию законопроекты: «В какой сотрясаемой ужасами и сатанинскими кошмарами душе он мог проклюнуться, этот чешуйчатый, с раздвоенным языком и перепончатыми крыльями законопроект, выполз из Барвихи, из-под кровати Ельцина» («Завтра». 2000. № 49).

57 «НТВ вливает ядовитое снотворное в обезумевший русский рассудок» // Завтра. 1997. № 3; «Телевизионные маги в черных колпаках с серебряными иероглифами, навевающие чары на народ <…> Не верьте платным волшебникам Гусинского и дрессированным волхвам Березовского!» («Не верьте колдунам Сванидзе и Киселидзе» // Завтра. 1997. № 13).

58 «Кремлевские упыри заполняют декларации» // Завтра. 1997. № 29.

59 «Президент Ельцин и обезьянка Мультик».

60 Там же.

61 «И если присмотреться внимательно к их плотоядным губам, сверкающим ненасытно глазам, цепким склеротическим ручкам, то вместо носов вдруг увидишь заостренные клювы, и в них оторванный детский пальчик, выклеванное девичье веко, отломанный лучик красной звезды, золоченую щепочку разбитой иконы» («Часы Путина остановились в полночь» // Завтра. № 2. 2002).

62 Там же.

63 «Преемник Ельцина – Змей Горыныч» // Завтра. 1998. № 5.

64 «Иудин грех».

65 «Часы Путина остановились в полночь».

66 «Тело Ельцина положат в муравейник».

67 Советская демонология (впрочем, как и стратегии персонализации абсолютного зла у первых христиан) была ориентирована на иную версию темпоральности: построена на контрасте темного прошлого и светлого будущего. Это обстоятельство определило последовательность конструирования антагонистов: сначала демон – потом герой, ядром идентичности которого было демоноборчество.

68 Об этом эффективном стратегическом приеме конструирования образа президента еще в феврале 2000 г. писала «Независимая газета»: «Этот терапевтический компонент (избавитель от Чечни и Ельцина) в харизме Путина играет определяющую роль для массового сознания <…> А предупреждения профессиональных диссидентов о «диктатуре у ворот» только усиливают эту харизму, свидетельствуя о долгожданном триумфе государственной воли» («НГ». 9.02.00). Естественно, что Ельциным и Чечней список зол, от которых может избавить президент, не ограничен: здесь можно помянуть и равноудаленных олигархов, и региональных сепаратистов, и даже столь ненавистную левым радикалам «электронную Хазарию» – НТВ.

69 «Ельцин по-прежнему дышит в Кремле сиплым, гнилым дыханием, отчего в кабинете Путина хлопает форточка и падает президентский штандарт» («Завтра». 2001. № 6). «Ельцин управляет Россией с помощью биоробота. Как и прежде, рычит на министров. Меняет, словно салфетки, губернаторов. Проводит грефо-гайдаровские "реформы". Переговаривается по телефону с другом Бушем. Отправляет в отставку флотоводцев. Разворачивает финансовые потоки в сторону "семьи". Обращается к народу с новогодним посланием. Раз в году появляется на людях, рыкающий, грозный, всевластный, окруженный холуями, слугами и придворными, давая понять, кто царь на Руси. А потом отъезжает в подмосковный дворец, оставляя в Кремле Преемника, сконструированного в театре Образцова» («Завтра». 2002. № 3).