Удивительным даром Андрея Сергеева (1933 – 1998) была способность увидеть в обычном и повседневном новое, незнакомое. И он сам, известный переводчик англоязычной поэзии, после падения советского режима предстал перед читателем в новом, подлинном образе оригинального писателя, поэта, ученого-нумизмата, блестящего собеседника. Его творчество отличается расчетом на такого читателя, которому не надо объяснять, – по принципу «если надо объяснять, то не надо объяснять». Сергеев не ожидал встретить такого читателя еще при жизни, и успех «Альбома для марок» был для него заслуженной, хотя и нежданной наградой.
Я хочу рассказать еще об одной форме творчества Сергеева, совсем неизвестной поклонникам его таланта. В многолетней переписке, последовавшей за эмиграцией нашей семьи в 1979 году, Андрей Яковлевич выработал особый код, подразумевающий общность культурного языка, но использующий не словесный, а визуальный ряд, «эзопов язык» почтовых марок, нагруженный историческими ассоциациями. Он создавал на конверте продуманный коллаж из почтовых марок, который передавал размышления об истории и политике, доступные без объяснения только адресату. В последние предотъездные годы наши разговоры были в основном сосредоточены на реалиях уходящего прошлого – история, политика и «этнография» были для Сергеева слиты воедино, чему свидетельством писавшиеся в те годы «Рассказики» и «Альбом для марок». Прерванный разговор он продолжил, находя особое удовольствие в придумывании «визуальных реплик». Сергеева восхищали красота и ирония, заложенные в незаметных, на первый взгляд, взаимосвязях явлений.
«Сколько себя помню, я всегда что-то собирал», – пишет Андрей Яковлевич. Главным интересом его жизни была нумизматика. Научными работами в этой области он гордился больше, чем литературным творчеством, не говоря уже о переводческой деятельности. Один из невыдуманных героев его рассказа «Нумизмат» говорит: «Я давно задумывался, совместимо ли коллекционирование с социализмом. И пришел к выводу, что нет. Как только ваша коллекция приобретает серьезный характер – она уже вызов» («Omnibus», с. 335-336).
Талант всматриваться в суть явлений, умение видеть и сопоставлять проявились у Сергеева и в отношении к письму, к оформлению конверта. За годы переписки с нашей семьей Андрей Яковлевич создал свой комментарий мировых событий, используя исключительно «язык марок».
Мы уехали, не застав еще того страха перед контактами с иностранцами, который вновь, после долгого перерыва, воцарился в СССР в 1980-е годы. Сергеева эта паранойя не коснулась. Он писал регулярно, подробно. Это были отчеты о культурной жизни Москвы, о новых выставках, фильмах, сообщения о снесенных перед Олимпиадой старых домах и о новом строительстве, но ни слова о самой Олимпиаде.
Не так содержание письма, как марочный коллаж продолжал прерванный разлукой разговор. Марки, наклеенные на конверты, образовывали отдельный, часто совершенно не связанный с содержанием самого письма текст. В одном из первых писем Андрей Яковлевич просил: «Клейте красивые марки». Через год уточняет: «Ей-Богу, не в марках суть. Сами судите. Просто вы не владеете их языком и композицией». В другом письме разъясняет: «Вы недооцениваете язык марок: это как язык цветов». Чтение этих марочных коллажей требовало знакомства с историческими реалиями, такого же внимания к деталям, согласия в понимании событий. [1]
Андрей Яковлевич со страстной уверенностью и вызывающей категоричностью высказывал свои неортодоксальные взгляды. В 1990-е годы, когда его начали печатать и он неожиданно получил признание не только как оригинальный художник, но и как человек глубоких, давно выработанных убеждений, обладавший твердой позицией в эти шаткие времена, круг его почитателей неожиданно расширился. Он стал много и охотно встречаться с молодыми художниками и писателями, с замечательным артистизмом читал свои рассказики и стихи, давал интервью. Помню, как его друзей позабавило замечание Александра Гениса по поводу взятого им у Сергеева интервью. Назидательный и категорический тон, всегда свойственный Андрею Яковлевичу, он принял за следствие запоздавшего и заслуженного признания. Нам же, знавшим Сергеева в частном общении 1970-х, его тон показался мягким журчанием благостного патриарха. Мы-то помнили, как еще в 1960-х Андрей Яковлевич вопиял, что у Льва Толстого руки по плечи в крови (ненависть к сытым и богатым), помнили его яростные филиппики против Блока, призывавшего слушать музыку революции. Зная этот подтекст, легче понимать язык его марочных эпиграмм.
Итак, в каждом письме есть два плана:
а) словесный текст;
б) текст на «языке цветов», где имеет значение и тема каждой марки, и расположение на конверте, и даже год выпуска марочной серии в свет. Принцип марочной композиции, избранный Сергеевым, чаще всего состоит в сопоставлении УТВЕРЖДЕНИЯ и КОММЕНТАРИЯ. Приведу несколько примеров этих визуальных посланий.
Конверт первый. Справа вверху – серия «1945 – 1975. 30 лет победы советского народа в Великой Отечественной войне». Одна марка – «Слава Советской армии-освободительнице!», вторая – «Все для фронта, все для победы». Слева внизу, в качестве комментария к начавшемуся вторжению в Афганистан, – серия в честь другого славного юбилея: «Сорокалетие Литовской ССР» и «Сороколетие Эстонской ССР». [2]
Через многие годы переписки проходит тема Блока, столетие со дня рождения которого широко отмечалось в СССР. Галина Муравьева, жена Сергеева, пишет в январе 1981 года: «Почему не сказать, как этот гуманист надоел. В различных воспоминаниях освещаются записи его из дневника, вроде "Несказанно обрадовала гибель Титаника"». В недавней дискуссии о Блоке в журнале «Знамя» эта радость объясняется священным восторгом Блока перед стихией, перед чем-то, что выше наших будничных забот и земного существования. У Андрея Сергеева восторг перед стихией разрушения вызывает гадливость. В письме от 1990 года, обсуждая послание Солженицына «Как нам обустроить Россию», он замечает: «У нас и так неспокойно, а он льет керосинчику. Вторая половина про земство – романтика. А все худшее в реальной жизни исходит из романтизма».
Еще в 1960-х Андрей написал рассказик, в котором с ядовитым сарказмом высмеивает романтический жаргон Блока, самоупоенный и потенциально кровавый:

«Знаменитый поэт Александр Александрович Блок сидел в нетопленом зале Мариинки <…> Где-то пели смычки о любви, и Александр Александрович вспомнил о вопиющей немузыкальности госиздатского Ионова, который не хочет его печатать.
– Ионов не настоящий революционер, – размышлял Александр Александрович. – Настоящая революция это гоголевская птица-тройка, копыта коренника над головой гибнущей интеллигенции. Как со мной давеча на Кронверкском. Удар копытом по темени привел к революцьонному выходу из лиловых миров и мгновенному озарению <…>
Оркестр проиграл вступление к хабанере. Дельмас подбоченилась.
– Стареет, – подумал о ней Александр Александрович. – Интересно, настоящая она Кармен, или я ошибался. Если настоящая, то при слове "крылья" взлетит.
– У любви, как у пташки, крылья, – пропела Любовь Александровна и осталась стоять, где была.
– Откажу ей от дома, – решил Александр Александрович. – Маленькая поймет. Поняла же она поэму «Двенадцать», когда символисты устроили мне обструкцию. Я им говорю:
– Господа, помните о власти лиловых миров! – А они переглядываются <…>
Я им читаю:
– Пальнем-ка пулей в святую Русь! – а Зинаида Николаевна говорит:
– Иуда <…>
Выбрала же такое немузыкальное слово! Три гласных и одна согласная. Почти ИУА – как у футуристов. До чего докатилась интеллигенция! <…>
– Да, акмеисты без божества, без вдохновенья, – распалялся Александр Александрович. – Особенно Гумилев. Этот руки мне не подал. Все должны знать, что его за это поглотит лиловый сумрак! <…>» («Omnibus», с. 519-520).

Вне этого контекста трудно было бы понять присутствие марки с портретом Блока в обществе казалось бы совершенно неподходящих соседей. Назову только несколько групп, в которые Андрей Сергеев включил Блока. Илья Николаевич Ульянов, папа террориста Александра Ульянова и вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина. Блок. Луиджи Лонго, генеральный секретарь итальянской коммунистической партии. Назым Хикмет, турецкий поэт, друг Советского Союза. [3]
Следующий конверт. Блок среди бессловесных фигур пропагандистской машины. Илья Николаевич Ульянов, Иосип Броз Тито, Блок и академик Королев. Внизу – Богородская резьба по дереву: пастух играет на дудочке, созывает своей музыкой скотину. [4]
Еще один конверт: Блок, Карл Маркс, академик Поспелов – лауреат премии Карла Маркса за выдающийся вклад в изучение истории КПСС. Здесь же марка из серии «Продовольственная программа – всенародное дело»; призыв: «Обеспечим рост производства плодов, овощей, картофеля». А внизу марка с изображением нового детского музыкального театра. Пусть и доверчивые дети приобщаются к музыке революции. [5]
Марки из серии «Продовольственная программа – всенародное дело» часто соседствуют с образом романтического Блока. Для Андрея Сергеева очевидна связь антибуржуазного, а на самом деле античеловеческого пафоса блоковского идеала революции с унизительными лишениями повседневной русской жизни, той жизни, которую Блок презирал и ненавидел, а Андрей Сергеев ценил и любил.
Постоянным элементом марочной поэзии становятся марки из серии «120 лет Московскому зоопарку». Только они конкурируют с Блоком по частоте появления на конвертах. Две марки из серии «120 лет Московскому зоопарку». На одной барс, на другой мандрил. Между ними очередной революционный лидер, гренадский марксист Морис Бишоп, один из многих, услышавших музыку революции и ею же погубленных. Население «советского зоопарка» продолжает расти. Между тем зверей надо кормить. Марка слева внизу комментирует: «Продовольственная программа – всенародное дело». [6]
Тему мертвечины расхожих идей, опьянения революционной романтикой продолжает группа: Подвойский (тот самый, который в поэме Маяковского «Владимир Ильич Ленин» «сел в машину, сказал спокойно – кончено. В Смольный»), Гарибальди, Чернышевский. А рядом, для иронического соседства, – гусар, поэт и гуляка Денис Давыдов. [7]
Возникают новые темы. Многое уже отошло в прошлое, но язык пропаганды не изменился. «Продовольственная программа» и «50-летие героического похода "Челюскина"». Как и полвека назад, русский народ готов к преодолению любых трудностей, сражаясь со стихиями, подобно челюскинцам, застрявшим во льдах. Труд – это сражение. Животноводство – передовой фронт этой битвы за хлеб, мясо и картошечку. [8]
1984 – 1985 гг. Продолжается борьба за присоединение в будущем Афганистана к числу членов Варшавского договора, 30-летие которого празднует страна. Идет война, но мы не должны забывать, что война это продолжение советской мирной политики. Набор марок: «10 лет Эфиопской Революции», «60 лет Монгольской Республике», «30 лет Варшавскому договору». Это наклеено справа сверху. Внизу слева – «Политика СССР – политика мира» и «Советский Союз, следуя ленинской политике мира и международного сотрудничества, сделает все от него зависящее для предотвращения войны». [9]
1987 год. Семидесятилетие Октябрьской Революции, которое Сергеев отмечает праздничным коллажем, в самом письме ни словом не упоминая о великой годовщине. В центре марочного послания – образ Ленина в советской живописи. Ленин на мирной прогулке с Надеждой Константиновной в день своего рождения. Рядом картина, изображающая Ильича в кругу соратников (Свердлов, Дзержинский, призрак заретушированного Сталина, видимый только современникам художника), склоненных над картой грядущего сражения. Далее Ленин призывает восставших к взятию Зимнего и, наконец, Владимир Ильич провозглашает советскую власть. Мы ждем «Продовольственной программы», но сверху прилеплен другой комментарий: «чемпионат Европы по спортивной гимнастике». Гимнастика, как известно, требует исключительной гибкости. [10]
Но вот наступает 89-й год. Старые лозунги обещают обрести подлинный смысл: «Земля – крестьянам», «Заводы – рабочим», «Вся власть – Советам». Получится ли из этого что-нибудь в косной русской действительности? Рядом с политическими лозунгами наклеена марка с изображением русского самовара. А вопрос передан прилепленной слева внизу маркой, изображающей веточку степного ковыля. Русская история – «летит, летит степная кобылица и мнет ковыль». [11]
К конверту, оклеенному марками из серии «Советский разведчик», выпущенной в 1990 году, Сергеев находит для комментария марку 1984 года – «Международные соревнования». [12]
А вот совершенно новая, завершающая тема. Соседство, выдающее ликование автора. Последние марки СССР. Первые марки со словом РОССИЯ. 1991 год. [13]
Как история породила тайный язык, так она же и сделала его ненужным. Мало кто был так счастлив, как сам создатель этого эзопова языка.